|
52).]. Груши грушами, но не в них была сила. Сила – в голосе: в голосе, запевавшем откуда-то; голос был совершенно надорванный, невозможно крикливый и сладкий; и при этом: голос был с недопустимым акцентом. На заре двадцатого века так петь невозможно: просто как-то бесстыдно; в Европе так не поют. Александру Ивановичу померещилось, что поющий – сладострастный, жгучий брюнет; брюнет – непременно; у него такая вот впалая грудь, провалившаяся между плеч, и такие вот глаза совершенного таракана; может быть, он чахоточный; и, вероятно, южанин: одессит или даже – болгарин из Варны (пожалуй, так будет лучше); ходит он в не совсем опрятном белье; пропагандирует что-нибудь, ненавидит деревню. Строя мысли свои о невидимом исполнителе песенки, Александр Иванович потянулся вторично за грушею. Между тем Зоя Захаровна Флейш ни на минуту от себя не отпускала француза: – «Да, да, да: мы переживаем события исторической важности… Всюду бодрость и молодость… Будущий историк напишет… Не верите? Походите на митинги… Послушайте пылкие излияния чувств, поглядите: всюду – восторг». Но француз не желал поддерживать разговор. – «Pardon, madame, monsieur viendra-t-il bient?t?» [289 - Прошу прощения, мадам, скоро ли придет мосье? (фр.) – Ред.] Чтоб не быть свидетелем этого неприятного разговора, почему-то унизившего его национальное чувство, Александр Иванович подошел вплотную к окошку, чуть было не споткнувшись о косматого сенбернара, на полу глодавшего кость. Дачка окнами выходила на море: темнело, синело. Повернулся глаз маяка; заморгал огонечек: «раз-два-три» – и потух; полоскался по ветру там темный плащ отдаленного пешехода; еще дальше курчавились гребни; световою крупою порассыпались береговые огни; многоглазое взморье ощетинилось тростником; издали завывала сирена. Какой ветер! – «Вот вам пепельница…» Пепельница опустилась под носом Александра Ивановича: но Александр Иванович был обидчивый человек, так что ткнул окурком он в цветочную вазу: ткнул из духа протеста. – «А поет-то там, кто?» Зоя Захаровна сделала жест, из которого явствовало, что Александр Иванович отстал: недопустимо отстал. – «Как? Вы не знаете?… Да, конечно: не знаете… Ну, так знайте: Шишнарфиев… Вот что значит сидеть бирюком… Шишнарфиев, – он со всеми нами освоился…» – «Где-то фамилию слышал…» – «Шишнарфиев замечательно артистичен…» Зоя Захаровна произнесла эту фразу с видом решительным – с таким видом, как будто он, Александр Иванович, издавна над артистичностью всем известного, со всеми дружащего обладателя имени поставил неуместнейший вопросительный знак. Но Александр Иванович талантов этого самого господина не намеревался оспаривать. Он спросил всего-навсего: – «Армянин? Болгарин? Грузин?» – «Нет и нет…» – «Хорват? Персианин?» – «Персианин из Шемахи, чуть было недавно не павший жертвою резни в Испагани [290 - Шемаха – город в Азербайджане, в IX – XVI вв. был резиденцией ширваншахов. Мспаганъ (Исфахан) – город в центральной части Ирана второй по значению в стране, в XVI – XVII вв. – столица государства. В данном случае допущен анахронизм: речь идет о начальных событиях Иранской революции 1905 – 1911 гг. – столкновениях между сторонниками конституционных реформ и феодальной реакцией, в частности, в Исфахане летом 1906 г. |
