|
Александр Иванович все более убеждался из слов, что особа-то скомпрометирована не на шутку; а он этого, признаться, не знал; эти намеки на что-то теперь принял он к сведению, уплывая взором туда, где сидели они… Круто как-то на грудь падала узколобая голова; в орбитах глубоко затаились пытливо сверлящие глазки, перепархивающие от предмета к предмету; чуть вздрагивала и посасывала воздух губа. Многое было в лице: отвращением необоримым лицо стояло пред Дудкиным, складываясь в то самое странное целое, уносимое памятью на чердак, чтобы ночью там зашагать, забубукать – сверлить, посасывать, перепархивать и выдавливать из себя невыразимые смыслы, не существующие нигде. Он теперь внимательно всматривался в гнетущие и самою природою тяжело построенные черты. Эта лобная кость… - Эта лобная кость выдавалась наружу в одном крепком упорстве – понять: что бы ни было, какою угодно ценою – понять, или… разлететься на части. Ни ума, ни ярости, ни предательства не выдавала лобная кость; лишь усилие – без мысли, без чувства: понять… И лобные кости понять не могли; лоб был жалобен: узенький, в поперечных морщинах: казалось, он плачет [296 - В характеристике внутреннего мира Липпанченко Белый, возможно, опирался на суждения Р. Штейнера о смысле личности провокатора Е. Ф. Азефа. Слова Штейнера об Азефе приводит в своих воспоминаниях М. В. Сабашникова (Волошина): «Посмотрите на это лицо, на этот лоб – он не способен мыслить. Посмотрите на нижнюю часть лица, она показывает непреодолимую бычью силу действия, без участия воли. Он должен беспрепятственно выполнять действия, продиктованные чужой волей. Поэтому и кажется он таким смелым. Но он выполнял только то, чего требовала полиция или чего хотели революционеры. И он был искренен, когда оплакивал их гибель» (Wо1оsсhin Margarita. Die griпne Schlange, S. 216).]. Пытливо сверлящие глазки… - Пытливо сверлящие глазки (приподнять бы им веки [297 - Реминисценция из повести Н. В. Гоголя «Вий»: «„Подымите мне веки: не вижу!" – сказал подземным голосом Вий – и все сонмище кинулось подымать ему веки» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. – [Л.], 1937. – Т. П. – С. 217).]!) – стали бы и они… так себе… глазками. И они были грустными. А посасывающая воздух губа напоминала – ну, право же! – губку полуторагодовалого молокососа (только не было соски); если б в губы ему настоящую соску, то не было б удивительно, что губа все посасывает; без соски же это движение придавало лицу прескверный оттеночек. Ишь ведь – тоже: играет в солдатики! Так внимательный разбор чудовищной головы выдавал лишь одно: голова была – головой недоноска; чей-то хиленький мозг оброс ранее срока жировыми и костяными наростами; и в то время как лобная кость выдавалась чрезмерно наружу надбровными дугами (посмотрите на череп гориллы), в это время под костью, может быть, протекал неприятный процесс, называемый в общежитии размягчением мозга. Сочетание внутренней хилости с носорожьим упорством – неужели это вот сочетание в Александре Ивановиче и сложило химеру [298 - Химера (древнегреч. миф.) – чудовище с львиной головой, длинным языком, козьим туловищем и змеиным хвостом.], а химера росла – по ночам: на куске темно-желтых обой усмехалась она настоящим монголом. Так он думал; в ушах же его затвердилось: – «Ванька-Встанька… Кричит по ночам… Выписывает из Нюренберга коробочки… Настоящий ребенок…» И прибавилось от себя: – «Расшибает лбом лбы… Занимается вампиризмом… Предается разврату… И – тащит к погибели…» И опять затвердилось: – «Ребенок…» Но затвердилось только в ушах: Зоя Захаровна уже вышла из комнаты. |
