|
И опять отвернулся. Часы тикали. Александр Иванович крякнул два раза, чтобы слуха особы коснулось его нетерпение (надо было и себя отстоять, и не слишком обидеть особы; обидь он особу, Николай Аполлонович от обиды той ведь мог потерпеть)… Но кряхтенье Александра Ивановича вышло робеющей спазмой приготовишки перед школьным учителем. Что такое случилось с ним? Откуда возникла та робость? Особы он не боялся ничуть: он боялся галлюцинации, возникающей там, на обоях, – не особы же… Особа писать продолжала. Александр Иванович крякнул еще. И еще. На этот раз особа отозвалась. – «Повремените…» Что за тон? Что за сухость? Наконец особа привстала и повернулась; грузная ладонь описала в воздухе пригласительный жест: – «Пожалуйте…» Александр Иванович как-то весь растерялся; гнев его, перешедший все грани, выразился в суетливом забвении общеупотребительных слов: – «Я… видите ли… пришел…» – «?» – «Как вы знаете, или впрочем… Что за черт!…» – И вдруг коротко так отрезал он: – «Дело есть…» Но особа, откинувшись в кресло (он ее готов был без жалости придушить в этом кресле), с уничтожающим видом пробарабанила по столу обкусанным пальцем; и – глухо бубукнула: – «Должен предупредить вас… Времени у меня нет сегодня, чтоб слушать пространные разъяснения. А потому…» Каково! – «Потому я просил бы вас, мой милейший, выражаться точнее и кратче…» И в кадык вдавив подбородок, особа уставилась в окна; и пустое от света пространство оттуда кидало шелестящие горсточки своего листопада. – «А скажите, с какой поры у вас этот… такой тон», – вырвалось у Александра Ивановича не иронически только, а как-то даже растерянно. Но особа опять его перебила: перебила неприятнейшим образом: – «Ну те-с?» И скрестила руки у себя на груди. – «Дело мое…» – и запнулся… – «Ну те-с…» – «Стало большой важности…» Но особа в третий раз перебила: – «Степень важности мы обсудим потом». И прищурила глазки. Александр Иванович Дудкин, непонятным образом растерявшись, покраснел и почувствовал, что больше ему не выдавить фразы. Александр Иванович молчал. Молчала особа. В окна бил листопад: красные листья, ударяясь о стекла, облетая, шушукались; там суки – сухие скелеты – образовали черновато-туманную сеть; был на улице ветер: черноватая сеть начинала качаться; черноватая сеть начинала гудеть. Бестолково, беспомощно, путаясь в выражениях, Александр Иванович излагал аблеуховский инцидент. Но по мере того, как он вдохновлялся рассказом, преодолевая ухабы в построении своей речи, суше, суровее становилась особа: бесстрастнее выступал и потом разгладился лоб; пухлые губки перестали посасывать; а в том месте рассказа, где выступил провокатор Морковин, особа значительно вскинула брови и дернула носом: точно она до этого места все старалась действовать на совесть рассказчика, будто с этого места рассказчик стал и вовсе бессовестным, так что все пределы терпимости, на какие способна особа, в этом месте перейдены, и терпение ее – окончательно лопнуло: – «А?… Видите?… А вы говорили?…» Александр Иванович вздрогнул. |
