|
Но особа грубо отрезала: – «Извините: ножей финских нет». Как будто бы сверлящие глазки говорили решительно: – «Дать вам ножик, так вы еще… натворите делов…» Приподнять бы им веки, стали бы пытливо сверлящие глазки просто так себе глазками; все же сходство какое-то поразило Александра Ивановича: представьте – с Липпанченко сходство. Тут фигура почему-то повернулась спиной; и окинула она посетителя таким взором, от которого повалился бы бык. – «Ну, все равно: ножницы…» Сам же подумал при этом: почему эта ярость, это сходство с Липпанченко? Тут же сам себя успокоил: какое там в сущности сходство! Липпанченко – бритый, а у этого толстяка курчавая борода. Но при мысли о некой особе Александру Иванычу теперь вспомнилось: все-все-все – все-все-все! Вспомнилось с совершенной отчетливостью, почему осенила мысль его прибежать в магазинчик подобных изделий. То, что намеревался он сделать, было в сущности просто: чирк – и все тут. Он так и затрясся над ножницами: – «Не завертывайте – нет, нет… Я живу тут поблизости… Мне и так: донесу я и так…» Так сказав, он засунул в карман миниатюрные ножницы, которыми, наверное, франтик по утрам стрижет ногти, и – бросился. Удивленно, испуганно, подозрительно ему вслед глядела квадратная, узколобая голова (из-за блещущего прилавка) с выдававшейся лобной костью; эта лобная кость выдавалась наружу в одном крепком упорстве – понять происшедшее: понять, что бы ни было, понять какою угодно ценою; понять, или… разлететься на части. И лобная кость понять не могла; лоб был жалобен: узенький, в поперечных морщинах; казалось, он плачет. ____________________ //-- Конец шестой главы --// ГЛАВА СЕДЬМАЯ, или: происшествия серенького денька все eщe продолжаются Устал я, друг, устал: покоя сердце просит. Летят за днями дни… [325 - Эпиграф – из стихотворения Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» (1834) (III, 330); первая строка изменена Белым.] А. Пушкин Безмерности Мы оставили Николая Аполлоновича в тот момент, когда Александр Иванович Дудкин, удивляясь потоку болтливости, вдруг забившему из уст Аблеухова, пожал ему руку и проворно шмыгнул в черный ток котелков, а Николай Аполлонович чувствовал, что он вновь расширяется. Мы оставили Николая Аполлоновича в тот момент, когда тяжелое стечение его обстоятельств неожиданно разрешилось в благополучие. До этого мига громоздились тут какие-то массивы из бредов и чудовищных м?роков; прогромоздились грозящие Гауризанкары событий [326 - Гауризанкар (Гауришанкар) – горная вершина в Гималаях, высота 7144 м. До 1913 г. ошибочно отождествлялась с находившейся на расстоянии 60 км от нее вершиной Джомолунгма (Эверест) – наивысшей на земле.] и обрушились – в двадцать четыре часа: ожидание в Летнем саду и тревожное карканье галок; облечение в красный шелк; бал, – то есть: пролетающие по залам испугом, пролетающие арлекинадою – полосатые, бубенчатые, арлекины, пламенноногие шутики, желтогорбый Пьеро и мертвецки бледный паяц, пугающий барышень; голубая какая-то маска, танцевавшая с реверансами, подавшая с реверансом записочку; и – позорное бегство из зала чуть не к отхожему месту – у подворотни, где его изловил паршивенький господин; наконец – П?пп П?ппович П?пп, то есть: сардинница ужасного содержания, которая… все еще… тикала. |
