|
Аполлон Аполлонович Аблеухов был решительно вычеркнут из кандидатского списка на исключительной важности ответственный пост. Пресловутая заметка газеты – но вот она: «Чинами сыскной полиции установлено, что смущающие за последние дни толки о появлении на улицах Петербурга неизвестного домино опираются на несомненные факты; след мистификатора найден: подозревается сын высокопоставленного сановника, занимающего административный пост; полицией приняты меры». С этого дня начался и закат сенатора Аблеухова. Аполлон Аполлонович Аблеухов родился в тысяча восемьсот тридцать седьмом году (в год смерти Пушкина) [351 - Белый делает Аполлона Аполлоновича ровесником своего отца Н. В. Бугаева (1837-1903). Ср. примеч. к гл. 1.]; детство его протекало в Нижегородской губернии, в старой барской усадьбе; в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году он окончил курс в Училище Правоведения; в тысяча восемьсот семидесятом году был назначен профессором Санкт-Петербургского Университета по кафедре Ф… П… [352 - Возможно, имеется в виду кафедра энциклопедии и истории философии права. Намек на биографию Победоносцева.]; в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году состоял вице-директором, а в тысяча восемьсот девяностом – директором N. N. департамента; в следующем году был высочайшим указом он назначен в Правительствующий Сенат; в девятисотом году он стал во главе Учреждения. Вот его curriculum vitae. Угольные лепешки Вот уже зеленоватое просветление утра, а Семеныч – не сомкнул за ночь глаз! Все-то он в каморке кряхтел, переворачивался, возился, нападала зевота, чесотка и – прости прегрешения наши, о, Господи! – чох; при всем эдаком – тому подобные размышления: – «Анна Петровна-то, матушка, прибыла из Гишпании – пожаловала…» Сам себе Семеныч про это: – «Да-с… Отворяю я, етта, дверь… Вижу, так себе, посторонняя барыня… Незнакомая и в заграничном наряде… А она, етта, мне…» – «Аааа…» – «Етта мне…» – «Прости прегрешения наши, о, Господи». И валила зевота. Уже и тетюринская проговорила труба (тетюрин-ской фабрики); уже и свистнули пароходики; электричество на мосту: фук – и нет его… Сбросивши с себя одеяло, приподнялся Семеныч: большим пальцем ноги колупнул половик. Расшушукался. – «Я ему: ваше, мол, высокопревосходительство, барин – так мол и так… А они, етта, – да…» – «Никакого внимания…» – «И барчонок-то ефтат: от полу не видать… И – прости прегрешения наши, о, Господи! – белогубый щенок и сопляк». – «Не баре, а просто хамлеты…» Так сам себе под нос Семеныч; и – опять головой под подушку; часы протекали медлительно; розоватенькие облачка, зрея солнечным блеском, высоко побежали над зреющей блеском Невой… А одеялом нагретый Семеныч – все-то он бормотал, все-то он тосковал: – «Не баре, а… химики…» И как бацнула там, как там грохнула коридорная дверь: не воры ли?… Авгиева-купца обокрали, Агниева-купца обокрали. Приходили резать и молдаванина Х?ху. Сбросивши с себя одеяло, выставил он испариной покрытую голову; наскоро вставив ноги в кальсоны, он с суетливо обиженным видом и с жующею челюстью выпрыгнул из разогретой постели и босыми ногами прошлепал в полное тайны пространство: в чернеющий коридор. |
