|
Приходили резать и молдаванина Х?ху. Сбросивши с себя одеяло, выставил он испариной покрытую голову; наскоро вставив ноги в кальсоны, он с суетливо обиженным видом и с жующею челюстью выпрыгнул из разогретой постели и босыми ногами прошлепал в полное тайны пространство: в чернеющий коридор. И – чт? же? Щелкнула там задвижка у… ватер-клозета: его высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, барин, с зажженною свечкою оттуда изволил прошествовать, – в спальню. Синее уж серело в коридоре пространство, и светились прочие комнаты; и искрились хрустали: половина восьмого; пес-бульдожка чесался и лапою цапал ошейник, и мордой оскаленной, тигровой, спину свою доставал. – «Господи, Господи!» – «Авгиева-купца обокрали!… Агниева-купца обокрали!… Хаху провизора резали!…» ____________________ Бешено просверкали лучи по хрустальному, звонкому, по голубому по небу. Сбросивши с себя брючки, Аполлон Аполлонович Аблеухов мешковато запутался в малиновых кистях, облекаясь в стеганый, полупротертый халатик мышиного цвета, выставляя из ярко-малиновых отворотов непробритый свой подбородок (впрочем, вчера еще гладкий), весь истыканный иглистой и густой, совершенно белой щетиной, будто за ночь выпавшим инеем, оттеняющим и темные глазные провалы, и провалы под скулами, которые – от себя мы заметим – сильно поувеличились за ночь. Он сидел, раскрыв рот, с распахнутой волосатою грудью у себя на постели, продолжительно втягивал и прерывисто выдыхал в легкие не проникающий воздух; поминутно щупал свой пульс и глядел на часы. Видно, он мучился неразрешенной икотой. И нисколько не думая о серии тревожнейших телеграмм, мчащихся к нему отовсюду, ни о том, что ответственный пост от него ускользает навеки, ни – даже! – об Анне Петровне, – вероятно, он думал о том, о чем думалось перед раскрытой коробочкой черноватых лепешек. То есть – он думал, что икота, толчки, перебои и стеснительное дыхание (жажда пить воздух); вызывающие, как всегда, колотье и легкое щекотанье ладоней, у него случаются не от сердца, а – от развития газов. О подвывающей левой руке и стреляющем левом плече все это время он старался не думать. – «Знаете ли? Да это просто желудок!» Так однажды старался ему объяснить камергер Сапожков, восьмидесятилетний старик, недавно скончавшийся от сердечной ангины. – «Газы, знаете ли, распирают желудок: и грудобрюшная преграда сжимается… Оттого и толчки, и икота… Это все развитие газов…» Как-то раз, недавно, в Сенате Аполлон Аполлонович, разбирая доклад, посинел, захрипел и был выведен; на настойчивое приставание обратиться к врачу он им всем объяснял: – «Это, знаете, газы… Оттого и толчки». Абсорбируя газы, черная и сухая лепешка иногда помогала ему, не всегда, впрочем. ____________________ – «Да, это – газы», – и тронулся к… к…: было – половина девятого. Этот звук и услышал Семеныч. Вскоре после того – грохнула, бацнула коридорная дверь и издали прогудела другая; сняв с озябших колен полосатый свой плед, Аполлон Аполлонович Аблеухов снова тронулся с места, подошел к двери замкнутой спаленки, раскрыл эту дверь и выставил покрытое потом лицо, чтоб у самой двери наткнуться – на такое же точно покрытое п?том лицо: – «Это вы?» – «Я-с…» – «Что вам?» – «Тут-с хожу…» – «Аа: да, да… Почему же так рано…» – «Приглядеть всюду надобно…» – «Что такое, скажите?…» – «?…» – «Звук какой-то…» – «А что-с?» – «Хлопнуло…» – «А, это-то?» Тут Семеныч рукой ухватился за край широчайшей кальсонины, неодобрительно покачал головой: – «Ничего-с…» ____________________ Дело в том, что за десять минут перед тем с удивленьем Семеныч приметил: из барчукской из двери белобрысая просунулась голова: поглядела направо и поглядела налево, и – спряталась. |
