|
И потом – барчук проюркнул попрыгунчиком к двери старого барина. Постоял, подышал, покачал головой, обернулся, не приметив Семеныча, прижатого в теневом углу коридора; постоял, еще подышал, да головой – к свет пропускающей скважине: да – как прилипнет, не отрываясь от двери! Не по-барчукски барчук любопытствовал, не каким-нибудь был, – не таковским… Что такой за подглядыватель? Да и потом – непристойно как будто. Хоть бы он там присматривал не за каким за чужим, кто бы мог утаиться – присматривал за своим, за единокровным папашенькою; мог бы, кажется, присматривать за здоровьем; ну, а все-таки: чуялось, что тут дело не в сыновних заботах, а так себе: праздности ради. А тогда выходило одно: шелапыга! Не лакеем каким-нибудь был – генеральским сынком, образованным на французский манер. Тут стал гымкать Семеныч. Барчук же, – как вздрогнет! – «Сюртучок», – сказал он в сердцах, – «мне скорей пообчистите…» Да от папашиной двери – к себе: просто какая-то шелапыга! – «Слушаюсь», – неодобрительно прожевал губами Семеныч, а сам себе думал: – «Мать приехала, а он экую рань – «почистите сюртучок»». – «Нехорошо, неприлично!» – «Просто хамлеты какие-то… Ах ты, Господи… подсматривать в щелку!» ____________________ Все это закопошилося в мозгах старика, когда он, ухватившись за края слезавших штанов, неодобрительно качал головой и двусмысленно бормотал себе под нос: – «А?… Это-то?… Хлопнуло: это точно…» – «Чт? хлопнуло?» – «Ничего-с: не изволите беспокоиться…» – «?…» – «Николай Аполлонович…» – «А?» – «Уходя хлопнули дверью: себе ушли спозаранку…» Аполлон Аполлонович Аблеухов на Семеныча посмотрел, собирался что-то спросить, да себе промолчал, но… старчески пережевывал ртом: при воспоминании о незадолго протекшем здесь неудачнейшем объяснении с сыном (это было ведь утро после вечера у Цукатовых) под углами губы обиженно у него поотвисли мешочки из кожи. Неприятное впечатление это, очевидно, Аполлону Аполлоновичу претило достаточно: он гнал его. И, робея, просительно поглядел на Семеныча: – «Анну Петровну-то старик все-таки видел… С ней – как-никак – разговаривал…» Эта мысль промелькнула назойливо. – «Верно, Анна Петровна-то изменилась… Похудела, сдала; и, поди, поседела себе: стало больше морщинок… Порасспросить бы как-нибудь осторожно, обходом…» – «И – нет, нет!…» Вдруг лицо шестидесятивосьмилетнего барина неестественно распалось в морщинах, рот оскалился до ушей, а нос ушел в складки. И стал шестидесятилетний – тысячелетним каким-то; с надсадою, переходящей в крикливость, эта седая развалина принялась насильственно из себя выжимать каламбурик: – «А… ме-ме-ме… Семеныч… Вы… ме-ме… босы?» Тот обиженно вздрогнул. – «Виноват-с, ваше высокопр…» – «Да я… ме-ме-ме… не о том», – силился Аполлон Аполлонович сложить каламбурик. |
