— Как же мне отпустить тебя? Вспомни, что у тебя есть дети.

— Дети мои у вас на руках и им нигде не может быть лучше, я надеюсь, что вы их не покинете.

— Что же сказать обществу, по какой причине я тебя удалила?

— Ваше императорское величество, объявите, если найдете приличным, чем я навлекла на себя вашу немилость, но и ненависть великого князя.

— А чем же ты будешь жить у своих родственников?

— Тем же, чем жила прежде, когда не имела чести жить здесь.

— Твоя мать в бегах, она принуждена была удалиться из дома и отправиться в Париж.

— Я знаю об этом и что король прусский преследует ее за излишнюю приверженность к русским интересам.

Тут императрица во второй раз приказала мне встать и я повиновалась. Она задумалась и отошла от меня в сторону.

— Бог мне свидетель, как я об тебе плакала, когда ты была при смерти по приезде твоем в Россию; если б я тебя не любила, я тогда же отпустила бы тебя.

Я поняла, что императрица хотела мне дать знать этим, что я напрасно говорю, будто я у нее в немилости. В ответ на это, я поблагодарила ее величество за все милости и благодеяния, которые она мне после и тогда оказывала, прибавив, что воспоминания о них никогда не изгладятся в моей памяти и что я всегда буду считать величайшим несчастием в моей жизни то, что навлекла на себя ее немилость.

— Ты чрезвычайно горда; вспомни, как однажды в Летнем дворце я подошла к тебе и спросила, не болит ли у тебя шея, потому что я видела, что ты мне едва поклонилась; ты не захотела мне поклониться как следует из гордости.

— Боже мой! Неужели ваше величество думаете, что мне когда-нибудь могло придти в голову гордиться перед вами? Клянусь вам, что я никогда даже не подозревала, чтобы этот вопрос, который вы мне сделали четыре года тому назад, мог иметь подобное значение.

— Ты воображаешь, что нет на свете человека умнее тебя.

— Если бы я так думала, то настоящее положение мое и самый разговор этот мог кажется вывести меня из подобного самообольщения, потому что я по глупости моей до сих пор не умела понять того, что ваше величество изволили сказать мне четыре года тому назад.

В разговор вмешался князь.

— Она чрезвычайно зла и черезчур много о себе думает.

— Если вы говорите это обо мне, то я очень рада случаю сказать вам в присутствии вашего императорского величества, что я действительно зла против тех, которые советуют вам делать несправедливости, и действительно стала высокомерной, потому что ласковым обращением ничего не добилась, а только навлекла на себя вашу неприязнь.

— Ваше величество, сами видите из слов ее, как она зла.

— О, ты не знаешь, что она мне рассказывала о твоих советчиках и о Брикдорфе по делу того человека, которого ты велел арестовать.

— Вот этого анекдота я не знал, он очень хорош и доказывает ее злость.

— Любопытно знать, чем извинить его за эти сношения с государственным арестантом.

— Ты вмешиваешься в многие дела, которые до тебя не касаются; я не смела это делать во время императрицы Анны. Как, например, осмелилась ты посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?

— Никогда мне не приходило и в голову послать ему приказания.

— Как ты можешь запираться в переписке с ним, твои письма вот там на туалете. Тебе запрещено писать.

— Правда, я писала без позволения, и прошу за то простить меня, но так как письма мои здесь, то из этих трех писем ваше величество можете увидеть, что я никогда не посылала ему приказаний, но в одном письме передавала ему, что говорят об его поступках.