Его подбородок задрожал.

– Ты угрожаешь старику.

– Нет, – я покачал головой. – Я говорю с воином, Стиганд, с ан-кайдином. С человеком, которого я уважаю, потому что на моем языке ты – шодо. Мастер меча. Тот, кто обучает других кругу и красоте танца.

Стиганд взглянул на меч.

– Он не твой.

Я поднял яватму с бедер и положил ее на шкуры.

– Тогда я с радостью отдам его. Он принадлежит Стаал-Китра.

Старик нахмурился, провел языком по зубам и кинул быстрый взгляд на спящую женщину.

Он глубоко вздохнул.

– Тяжело терять друга.

– Еще тяжелее терять напарника.

– Иди, – сказал Стиганд.

Я начал подниматься, но задержался.

– Могу я получить ответ?

– Утром, – отрезал он.

Я забеспокоился. Кроме него в вока еще девять человек. Без заверений этого…

– Шодо…

– Ан-кайдин, – поправил он. – Я сказал тебе уйти.

Аиды. Больше делать нечего.

Я поднялся. Посмотрел вниз, на яватму, которую так долго носил. Потом мысленно попрощался с ней и повернулся, чтобы уйти.

– Южанин…

Я обернулся. Стиганд странно смотрел на меня.

– Сколько тебе лет?

Вопрос застал меня врасплох.

– Всего? Не знаю. Тридцать четыре, может тридцать пять… Я вырос без родителей.

– Сколько занимаешься танцами?

Я пожал плечами.

– Восемнадцать лет, плюс-минус несколько дней. Не зная мой возраст, трудно сказать, когда я начал.

Наши взгляды встретились.

– Балдур и я родились в один день в одной деревне. С рождения мы были друзьями. Это была прочная связь, и мы ее глубоко почитали.

Я только кивнул.

– Я живу с этой женщиной более пятидесяти лет. Эту связь я тоже почитаю.

Растерявшись, я нахмурился.

– Это мой ответ, – холодно сообщил Стиганд. – Теперь иди.

Я молча вышел. Хотел бы я знать, что он имел в виду.

Я пошел обратно к отделению, которое занимали мы с Дел в доме Телека, но до Дел я не дошел. Я задержался, чтобы посмотреть на самого Телека, спящего в углу с женщиной и дочерью, которую родила Дел.

Чтобы было теплее, они лежали под шкурами вместе. Девочка спала между взрослыми, плотно прижавшись к ним, но одна рука выбралась из-под шкур и одеял. Одна маленькая тонкая рука с изящной кистью и тонкими пальцами. Глядя на нее, я задумался, будет ли эта рука держать когда-нибудь меч, как делает это ее мать. Войдет ли девочка когда-нибудь в круг.

Светлые мягкие волосы запутались в мохнатой шкуре, покрывавшей тюфяк, на котором она лежала. Большая часть лица была скрыта, но я видел рот – рот Дел… Нежная впадинка на подбородке… может от Аджани? Изгиб щеки. И ресницы…

Я отвернулся и пошел в наше отделение, чтобы присоединиться к Дел. Ее глаза были открыты и смотрели на меня. В них блестели слезы. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Я хотел сказать ей, что это не имеет значения, что я понимаю, каково ей было вспоминать о брошенном ребенке. Я даже припомнил нашу короткую дискуссию о матерях, отцах и детях, рождавшихся у танцоров мечей, задумчивую меланхолию Дел, отчаяние в ее голосе. Я хотел сказать, что теперь все понял и ни в чем ее не виню.

Но едва я лег рядом, Дел отвернулась к деревянной стене.

Остаток ночи я уже не мог заснуть. Дел, я знал, тоже.

37

Перед рассветом нас с Дел развели по разным отделениям.