– У меня все намного лучше, – уверяет Людвиг. – Вы же видели.

«И вы тоже – часть моей семьи», – хочет, но не смеет сказать он. Навязчиво, глупо и сентиментально.

– Видел, – отзывается Сальери. – Берегите оставшихся близких, пожалуйста. Вы… – он запинается, – как у вас дела с ребенком?

– Он уже не ребенок, – натянуто смеется Людвиг, прекрасно поняв, о ком речь. – Учится, старается… что именно вас интересует?

– Его мать. – Сальери говорит без обиняков, не продолжает, но глядит так, что подтекст понятен. Семейных тяжб он никогда не одобрял.

– Я не запретил им общаться, – заверяет Людвиг. Сальери смотрит все так же.

– Но вас это общение по-прежнему… по-прежнему что?

Очевидно: он зачем-то хочет, чтобы Людвиг сам назвал эмоцию, которая все время им руководила. Руководила с похорон Каспара, чуть меняя тональность, но не суть. Как же тяжело даже просто думать об этом… а как тяжело признаваться тому, кто, как оказалось, все же заслуживал пьедестала. Людвиг облизывает губы и говорит почти правду, вернее, пытается ее нащупать сам для себя:

– По-прежнему… не знаю. Наверное, пугает. И, наверное, тем же, чего боялся Моцарт, когда отваживал от… Вены меня.

– Но ведь вы не отвадились, – мягко напоминает Сальери. Похоже, он понял последнюю паузу: улыбнулся. – А значит, сами знаете, как все будет.

– Да. – Людвиг надеется, что и здесь не кривит душой. – И вполне готов к этому тоже.

Меж ними ненадолго повисает тишина: время истекает, оба это чувствуют. Пора прощаться, нужно только найти силы. Людвиг выдыхает, оглядывается и, сжав кулаки, спрашивает:

– Может, вы хотите чего-то? Я могу помочь вам?

Снова взгляд падает на голую, высохшую смуглую руку. Почему-то кажется, что Сальери скажет что-нибудь вроде «Помогите вернуть кольцо», что так обязательно случится, но нет. Несколько мгновений Сальери смотрит на него, борясь с чем-то, потом смежает веки.

– Не приходите больше. Это все. У вас есть еще время, хоть вы и постарели, и лучше вам не… пачкаться о мою тень, понимаете? Что бы вы ни говорили, слухи…

– Глупость!

Горькое умиротворение, дрогнув, разбивается вмиг. Людвиг готов схватить Сальери за ворот и трясти, едва сдерживает порыв, а боль в теле становится нестерпимой. Как он может думать, что для Людвига это важно, что чьи-то языки имеют над ним, над ними обоими власть, что… Он задыхается. Скалит зубы.

– Правда, Людвиг. Мне так будет спокойнее. Отдайте время мальчику. Так лучше.

Сальери тянет руку вновь – с мольбой. Покорно пожимая ее, Людвиг замечает, что Безымянная смотрит вперед, на другую сторону изголовья. Он знает ее уже долго, но ни разу не видел у нее такого взгляда, скорбного и светлого сразу. Она склоняется к Сальери и целует его в лоб, а через мгновение пропадает. Он снова закрывает глаза, а в седых волосах его плавно, робко начинают прорастать какие-то красные цветы. Маки? Нет… розы. Сладкий запах их долетает до ноздрей.

– Спасибо вам, вы сделали больше, чем могли. – Скорее шелест, чем слова. – Вам пора.

– Я… – Тело налито свинцом.

– Людвиг. – Все, что слетает с его губ. – Людвиг, у вас трудный день, и сегодня вам лучше пораньше лечь спать. Доброй ночи. Прощайте.

Нет времени спорить: в замке скрежещет ключ. Ворожба Безымянной еще действует, но Людвиг словно не слышит, как открывается и закрывается за ним дверь, не слышит своих шагов по коридору и лестнице.