«Они тебя поймают! Запрут! И будут правы!»

Он не отмахивается, и это все, на что хватает мужества. Ни врачи, ни часовые, ни больничная обслуга не мешают ему, более того, продолжая заниматься делами, переглядываются и неприкрыто посмеиваются. Привыкли к впечатлительным посетителям так же, как к безумцам. Скорее всего, не удивляются ничему.

Людвиг не помнит, как оказывается дома, не помнит, чем приветствует Барбару, спросившую, не собрался ли он помирать. Все, что он ощущает, – отчаянное желание увидеть хоть одно родное создание и в обстоятельствах спокойных – в безопасности, на воле. С этой мыслью он и заглядывает в комнату Карла, убедиться, что тот спит. Постель пуста, а выглянувшая из-за плеча служанка в ту же минуту сварливо выкрикивает в ухо:

– Нету еще, гуляет, наверно, в лесу, а вы вот лягте лучше!

– Гуляет… – механически повторяет Людвиг и спохватывается: в комнате пахнет как-то слишком приторно. Не сладостями. Парфюмом. – В лесу, говоришь…

В несколько шагов он проходит к платяному шкафу Карла, распахивает дверцу и, разумеется, обнаруживает отсутствие именно тех вещей, которые не подходят для праздного шатания на воздухе с больной головой. Нет темно-вишневого английского редингота, белоснежно-узорного жилета из пике и туфель, самых дорогих танцевальных туфель. А вонь, какая же вонь, будто вылит целый флакон…

– Герр. – Служанка лепечет, но Людвиг отлично ее слышит: колдовство развеется, наверное, еще не скоро. – Он правда вроде тут недалеко…

– Черта с два! – сплевывает Людвиг, разворачивается и, почти снеся ее с дороги, вылетает в прихожую. – Черта с два… черта…

После встречи с Сальери, после ледяного мрака Башни мысль, что Карл где-то праздно веселится, да еще без разрешения, – клинок, с размаху вогнанный в грудь. Его никто не отпускал ни на какие вакханалии. Сегодня не выходной. И… как вообще Карл решился на такое двуличие? Пропустить концерт, обмотаться тряпкой, давя на жалость, зато потом…

Безымянная появляется в проеме входной двери. Она бледная, опять в трауре, и у нее такой вид, будто сейчас она упадет от усталости. Она тянет навстречу руку.

– Людвиг… ты ведь сам ушел…

Но, одеваясь на ходу, он отталкивает с дороги и ее, а вскоре выбегает на улицу. Майская ночь тянется обнять его цветочным запахом, и если бы он мог – залепил бы этой вертлявой дряни пощечину. Сегодня он дирижировал Мессой, в которой буквально вывернул душу. Увидел, как умирает учитель. Покаялся и осознал: его время останавливается, неумолимо, и, пожалуй, он рад этому, потому что бежать за стрелками невыносимо. А майской ночи на все плевать. Она обвешивается звездами и гуляет до рассвета! Будь у нее лицо, это было бы лицо пропащей, бестолковой Иоганны. Кстати о ней…

Он правда находит их вместе, и именно там, где не хотел бы найти. В «Белом Лебеде» за минувшие годы многое обновили, там появился танцевальный зал, и хотя Иоганна стара для студенческих компаний, она прекрасно проводит время с сыном и его друзьями. Их много: кто-то играет в бильярд, кто-то просто опустошает одну за другой бутылки, кто-то общается с пестрой стайкой женщин, напоминающих «грабенских нимф» прежней эпохи. Иоганна среди вторых, компанию ей составляет пара заросших верзил. Карл среди первых, красуется, готовясь к меткому удару по шарам, – и не успевает даже вскрикнуть, когда, ворвавшись в пропахшую спиртным, духами и дымом толпу, Людвиг хватает его за воротник и тащит прочь.