Он предупредил нас, что намерен прибыть в Кале до середины декабря и встретиться с королем Филиппом-Августом в первых числах апреля, исполняя обещание, данное французскому посольству. Мы все поклялись, что присоединимся к нему раньше. После этого он нас покинул и, расставаясь со мной, сказал: «Не опоздай, трувер, на встречу со мной, ибо во имя Господа мы завоюем великую славу, а также много добра – довольно, чтобы ты стал богаче, чем у меня на службе». Я ответил: «Милорд король, я не желаю ничего иного, кроме как служить вам и Господу», – на чем мы и распрощались, весьма довольные друг другом…

За прошедшую зиму, которую мы провели в праздности, греясь у камина, так как было холодно и сыро, не случилось почти ничего, достойного упоминания. Однако я хотел бы описать происшествие, которое меня глубоко потрясло и решительно изменило мое отношение к путешествию в Святую Землю. Если до тех пор я, хотя и принял решение, смотрел на эту затею без особого азарта, то теперь мою душу охватило некое предвкушение, и я уже нетерпеливо ждал весны и начала похода.

Вскоре после нашего возвращения из Кентербери мать Артура, старая леди Элизабет Хастиндж, скончалась от горячки, простудившись во время зимних морозов. Кто-то говорил мне, что она родилась в начале правления Вильгельма Рыжего, но я не понимаю, как это может быть, если только она не была старухой, нося во чреве Артура. Думаю, она только казалась старой, ибо неблагоприятный климат сказывается губительно на английских женщинах, которые ведут деревенский образ жизни, подобно тому, как в слишком влажном саду расцветают цветы, которые поначалу радуют глаз свежестью и красотой, но очень скоро вянут от сырости. Артур скорбел о ней, но я полагаю, что он горевал бы еще больше, если бы не находил утешения у своей молодой жены.

И действительно, его брак оказался на редкость удачным, поскольку эти двое ворковали, точно голубки в гнездышке, больше напоминая влюбленных, чем законных супругов. Было странно видеть, как они держатся за руки, шепчутся в уголках, томно смотрят друг на друга телячьими глазами. Странно, что они знали друг друга всю свою жизнь, были близкими соседями и не помышляли о женитьбе, пока не появился я. И за это они были мне бесконечно благодарны.

Вот наконец я дошел в своем повествовании до Рождества. Этот праздник, еще называемый в Англии Святками, был ознаменован грандиозным пиршеством, который Артур устроил для своих работников, свободных и крепостных; во дворе жгли костры и зажарили целую тушу быка, а в замке подавали всякое жареное и печеное угощение, выставили бочки с теплым элем, в котором плавали яблоки. Гости развлекались, ловя их ртом, заложив руки за спину. Многие опьянели, но никому от этого плохо не стало. Весь дом был украшен зелеными еловыми ветвями и увешан венками из белой омелы, которая, как мне объяснили, была священным растением. Лично я думаю, что представления о ее святости сохранились у саксонских земледельцев еще со времен язычества, ведь в Англии осталось много языческих обычаев. А потом появились актеры театра масок и сыграли представление о святом Георгии, победившем дракона, искусно исполнили танец с мечами в руках, подвязав к ногам бубенчики. И мы пели все вместе, и хорошо повеселились, и были совершенно счастливы.

К нам в гости приехал Роберт де ла Ли со своей семьей, чтобы отведать святочного эля. Он восклицал: «Да здравствует веселье», как требовал обычай. Иными словами: «Доброго здоровья», почему и сам напиток стал называться кубком веселья. И он пригласил нас всех к себе на Богоявление отведать баранины. Потом он спросил меня шутливо, как я поживаю и не превратился ли в англичанина, поскольку я вместе с остальной компанией кричал «Да здравствует веселье» и другие здравицы. Я ответил, что, скорее, превратился в гриб, так как процветаю без солнца.