Хэзард обнял ее и, глядя в сияющие глаза, спросил: – Как ты можешь быть так уверена в этом?

– Я просто знаю.

– И почему ты так легко произносишь эти слова? – с завистью прошептал он.

Венеция пожала плечами.

– Если чувствуешь что то, об этом легко говорить. Все происходит само собой – я живу, я чувствую, я есть! Все очень просто. Разве ты этого не ощущаешь?

– Нет, – без колебаний ответил ей Хэзард.

Ему бы очень хотелось, чтобы его чувства оказались такими же простыми. Но его любовь к Венеции была потаенной, скрытой от чужих глаз, ей мешало множество препятствий.

– Поцелуй меня, – Венеция прервала его мрачные размышления. – И люби меня.

– Маленький диктатор, – шепнул Хэзард. – Ты никогда не изменишься!

Она первая поцеловала его – страстно, горячо, – и этот поцелуй стал прелюдией к великолепной симфонии наслаждения.

28

Последующие дни были просто восхитительными, какие не забываются до конца жизни. Хэзард не отходил от Венеции. Ему нравилось все время касаться ее, дотрагиваться до нее, словно ощущение желанного тела под пальцами стало своеобразным талисманом против будущего, о котором он предпочел не вспоминать в эти короткие сладостные недели лета.

Хэзард и Венеция ездили верхом, лакомились ягодами, собирали дикий ревень, смеялись, веселились, любили друг друга. Они проводили долгие ленивые часы на берегу реки в тени ив, забывая обо всем, кроме настоящего.

Иногда по вечерам они поднимались чуть выше в горы на маленькое пастбище и сидели там, наслаждаясь запахом свежей травы. Хэзард показывал Венеции созвездия на темном бархате ночного неба и называл их так, как это делали абсароки, или рассказывал старинные индейские легенды. Однажды он рассказал ей о первом своем видении, пережитом в горах.

– Тогда погиб мой дядя, его убили люди из племени лакота на Паудер ривер. Моя семья была в трауре. Я сделал ритуальный надрез, и кровь текла из меня неделю.

– Это все следы траура? – Венеция осторожно коснулась шрама на его груди.

Хэзард кивнул, и ей показалось, что он снова вернулся в прошлое, заново переживая печаль утраты.

– Мой дядя был молод и отважен, – негромко продолжал Хэзард. – Я всегда восхищался им. Он был моим идеалом.

– Сколько тебе было лет, когда он погиб?

– Двенадцать, и я очень его любил. – Хэзард на мгновение замолчал и вздохнул, как будто только вчера в деревню явился гонец с плохими вестями.

– Мне показалось, что мое сердце разбилось, и я вдруг понял, что должен пережить видение, если надеюсь когда нибудь отомстить за него. Это тоже произошло летом – дикие вишни почернели, а сливы покраснели на ветках. Я взял лишнюю пару мокасин, шкуру бизона и отправился в горы.

– А что сказали твои родители? Двенадцать лет… Ты был еще совсем маленьким, – Венеция прижалась теплой щекой к его плечу.

– Никто не видел, как я уходил из деревни. Я просто удрал. Поднявшись в горы, я соорудил шалаш и устроил себе постель из шалфея и можжевельника. Было очень жарко, и я целый день обнаженный ходил по вершине горы, призывая духов на помощь. Но никто мне не ответил. К заходу солнца я устал и лег на свою постель. Три дня я голодал, ходил и звал духов; только на третью ночь я проснулся оттого, что кто то окликал меня по имени. Они пришли за мной.

– Ты их увидел? – удивленно спросила Венеция, и Хэзард улыбнулся.

– Нет, биа. Духов никто не видит, я только слышал их голоса. «Идем», – сказали они мне, и я встал. Моя голова была ясной и легкой. Я последовал за ними, холодный ветер обжигал мне кожу, а тропа под ногами казалась мягкой, словно я шел по траве, а не по каменистой тропе.