Коклико почесывал голову. Он принимал вещи не так беззаботно, как Югэ, с тех пор, как Брикетайль показался в Париже, ему только и грезились разбойники и всякие опасные встречи. Кроме того, он не доверял и графу де Шиврю, о котором составил себе самое скверное мнение.

— Ты останься дома, — сказал он Кадуру, который тоже собирался идти за графом, — и смотри, не зевай.

— Останусь, — сказал Кадур.

Потом, погладив мальчика по голове, Коклико спросил его:

— А как тебя зовут?

— О! У меня только и есть что кличка!

— Скажи, какая?

— Меня прозвали Угренком: видите, я от природы такой проворный, быстро бегаю и такого маленького роста, что могу пролезть повсюду.

— Ну, Угренок! Ты мальчик славный! Сообщай нам все, что заметишь, и раскаиваться не будешь.

И, попробовав, свободно ли двигается у него шпага в ножнах, он пошел вслед за Югэ.

А Югэ, как только повернул спину, уже не думал вовсе о рассказе мальчика. Он провел вечер в театре с герцогиней д`Авранш и маркизой д`Юрсель, которые пригласили его к себе ужинать, и вернулся домой поздно. Кадур глазел на звезды, сидя на столбике.

— Видел кого-нибудь? — спросил Коклико, пока Югэ с фонарем в руке всходил по лестнице.

— Да!

— Он с тобой говорил? Что сказал?

— Всего четыре — пять слов.

— А потом, куда он делся, после этого разговора?

— Пошел принимать ванну.

Коклико посмотрел на Кадура, думая, не сошел ли он с ума?

— Ванну? Что ты толкуешь?

— Очень просто, — возразил араб, который готов был отвечать на вопросы, но только как можно короче. Я лежал вот там. Приходит человек, смотрит: солдат пополам с лакеем. "Это он!" сказал мне мальчик. Я отвечал: "молчи и спи себе". Он понял, закрыл глаза, и мы оба захрапели. Человек проходит мимо, взглядывает на меня, видит дверь, никого нет, вынимает из кармана ключ, открывает замок, добывает огня, зажигает тоненькую свечку и идет вверх по лестнице. Я за ним. Он уже там.

— Ловкий малый!

— Ну не совсем: ведь не заметил же, что я шел за ним. Он стал рыться повсюду. Тут я кинулся на него. Он хотел было закричать, но я так схватил его за горло, что у него дух захватило, он вдруг посинел и у него подкосились колени. Он чуть не упал, я взвалил его на плечи и сошел с лестницы. Он не двигался. Я побежал к реке и с берега бросил его в самую середину.

— А потом?

— А потом, не знаю, вода была высокая. Когда я вернулся домой, мальчик убежал со страху.

— Гм! — сказал Коклико, — тут решительно что-то есть. Друг Кадур, надо спать теперь только одним глазом.

— А хоть совсем не будем спать, если хочешь.

Коклико и не так бы ещё встревожился, если бы мог видеть на следующий день, как кавалер де Лудеак вошел в низкий зал в Шатле, где писал человек в потертом платье, склонясь над столом с бумагами. При входе кавалера он положил перо за ухо и поклонился. Его толстое тело на дряблых ногах казалось сделанным из ваты: до такой степени его жесты и движения были тихи и беззвучны.

— Ну! Какие вести? — спросил Лудеак.

— Я говорил с уголовным судьей. Тут смертный случай, почти смертный по крайней мере. Он дал мне разрешение вести дело по моему желанию.