|
Доходили до Моргейны и отголоски вестей из внешнего мира — через членов старинного братства монахов, бывавших в свое время на Авалоне. Священники теперь утверждали, что на самом деле Грааль — подлинная чаша, из которой пил Христос во время Тайной вечери, и что она вознесена на небо, а потому ее никогда больше не узрят в этом мире. Но все же ходили слухи, будто Грааль видели на другом острове, Инис Витрин — он блистал в водах источника, того самого источника, который на Авалоне образовывал священное зеркало Богини; а потому священники на Инис Витрин начали называть его Источником Чаши. Старые священники на некоторое время поселились на Авалоне. А до Моргейны снова и снова доходили слухи о Граале — чаша на миг появлялась на алтаре.» Должно быть, такова воля Богини. Они не смогут осквернить священную чашу «. Но она не знала, действительно ли это происходило в древней церкви христианского братства… церкви, построенной на том же самом месте, что и церковь на другом острове, — но говорили, что, когда туманы редеют, члены древнего братства на Авалоне слышат, как монахи поют псалмы в своей церкви на Инис Витрин. А Моргейне вспоминался тот день, когда поредевшие туманы позволили Гвенвифар пройти на Авалон. Она много размышляла над словами Кевина:»… туманы вокруг Авалона смыкаются «. А затем настал день, и что то заставило Моргейну явиться на берег Озера, и ей не нужно было Зрение, чтоб сказать, кто плывет на ладье. Когда то Авалон был и его домом. Ланселет сделался совсем седым и выглядел худым и изможденным, и, когда он сошел с ладьи на берег, Моргейна заметила, что в движениях его сохранилась лишь слабая тень былой легкости и изящества. Она шагнула навстречу, и взяла Ланселета за руки, и не увидела на его лице никаких следов безумия. Ланселет взглянул ей в глаза, и внезапно Моргейна почувствовала себя юной, как в те времена, когда Авалон был храмом, заполненным жрицами и друидами, а не заброшенным островом, уходящим все дальше и дальше в туманы вместе с горсткой стареющих жриц, еще более старых друидов и полузабытых древних христиан. — Ты ни капли не изменилась, Моргейна. Как тебе это удается? — спросил ее Ланселет. — Ведь все изменяется, даже здесь, на Авалоне, — взгляни ка, даже стоячие камни скрылись в туманах! — О, они все так же стоят на своем месте, — отозвалась Моргейна, — хоть и не все из нас могут теперь найти дорогу к ним. — И сердце ее сжалось от боли: ей вспомнился тот день — как же давно это было! — когда они с Ланселетом лежали в тени каменного хоровода. — Быть может, настанет день, и они окончательно уйдут в туманы, и ни людские руки, ни ветры времен никогда уже не смогут повалить их. Никто больше не чтит их… и даже костры Белтайна не загораются больше на Авалоне, хоть я и слыхала, будто древние обычаи еще сохранились в глухих уголках Северного Уэльса и Корнуолла — и они не умрут, пока жив хоть один человек из маленького народа. Я удивляюсь, родич, как тебе удалось добраться сюда. Ланселет улыбнулся, и теперь Моргейна разглядела в глазах его следы боли и горя, — и даже безумия. — Да я и сам толком не знаю, как мне это удалось, кузина. Память теперь играет со мной странные шутки. Я был безумен, Моргейна. Я выбросил свой меч и жил в лесу, подобно дикому зверю. А некоторое время — уж не знаю, сколько это длилось — я был заточен в какой то странной темнице. — Я видела это, — прошептала Моргейна. — Только не знала, что это означает. — И я не знал и не знаю поныне, — сказал Ланселет. — Я почти ничего не помню о тех временах. Должно быть, это забвение — благословение Божье. Страшно подумать, что я мог тогда натворить. Боюсь, такое случилось не впервые: в те годы, что я провел с Элейной, тоже бывали моменты, когда я сам не осознавал, что делаю… — Но теперь ты пришел в себя, — поспешно произнесла Моргейна. |
