|
Мне кажется, из Галахада может получиться хороший король — если он останется жив… Ланселет взглянул на Моргейну — почти умоляюще, — и Моргейна поняла, что он жаждет утешения, но она не могла найти ничего утешительного. Наконец она сказала: — Если он останется жив, то станет хорошим королем, но я думаю, что он будет христианским королем. На миг ей показалось, будто все вокруг смолкло, словно даже сами воды Озера и шепчущийся тростник стихли, чтоб послушать, что она скажет. — Если Галахад вернется живым из поисков — или откажется от них, — он будет править, руководствуясь указаниями священников. А значит, во всей стране останется лишь один бог и лишь одна вера. — А так ли это плохо, Моргейна? — тихо спросил Ланселет. — Бог христиан несет этой земле духовное возрождение — и что тогда особенно дурного в том, что род людской позабудет наши таинства? — Люди не забудут таинства, — возразила Моргейна, — люди просто сочтут их слишком трудными. Им хочется иметь такого бога, который будет заботиться о них, но не станет требовать, чтоб они тяжким трудом добивались просветления, который примет их такими, какие они есть, со всеми их грехами, и простит эти грехи, если они раскаются. Это невозможно, и никогда не станет возможным, но, вероятно, людям, не познавшим просветления, просто не под силу вынести иное представление о богах. Ланселет горько улыбнулся. — Быть может, религия, требующая от каждого жизнь за жизнью трудиться ради собственного спасения, не по силам роду людскому. Люди не желают дожидаться божьего суда — они хотят видеть его здесь и сейчас. Этим то и приманивает их новое поколение священников. Моргейна знала, что он говорит правду, и с болью понурилась. — А поскольку их реальность образуется в соответствии с их представлениями о боге, то так оно все и будет. Богиня была реальной до тех пор, пока люди почитали ее и создавали для себя ее образ. Теперь же они создают для себя такого бога, которого, как им кажется, они хотят — а может, такого, которого заслуживают. Что ж, от этого никуда не деться. Каким люди видят окружающий мир, таким он и становится. Пока древних богов — и Богиню — считали благожелательными подателями жизни, такими они и были; а теперь, когда священники приучили народ считать старых богов злыми, чуждыми и враждебными по самой своей природе и относиться к ним как к демонам, такими они и станут. Ведь они берут начало в той части человеческой души, которой люди теперь хотят пожертвовать — или обуздать, — вместо того, чтоб следовать ее велениям. Моргейне вспомнилось, как она еще во время жизни в Уэльсе изредка заглядывала в книги домашнего священника Уриенса, и она сказала: — И значит, все люди сделаются такими, как писал какой то их апостол — что, дескать, в царстве Божием все будут наподобие евнухов… Пожалуй, Ланселет, мне бы не хотелось жить в таком мире. Усталый рыцарь вздохнул и покачал головой. — Думаю, Моргейна, мне бы тоже этого не хотелось. Но, наверное, этот мир будет не таким сложным, как наш, и в нем легче будет понять, как поступать правильно. А я отправляюсь искать Галахада. Хоть он и будет христианским королем, но мне кажется, что из него получится куда лучший король, чем из Мордреда… Моргейна стиснула кулаки, скрытые краями рукавов, » Богиня! Не мне это решать!» — Так ты… ты пришел сюда в поисках сына, Ланселет? Но Галахад никогда не был одним из нас. Мой сын Гвидион — он вырос на Авалоне. Вот он вполне мог бы прийти сюда, если б покинул двор Артура. Но Галахад? Он не уступит благочестием Элейне. Он ни за что бы не согласился даже ступить на эту землю чародейства и волшебного народа! — Но я же тебе говорил: я не знал, что приду сюда, — сказал Ланселет. |
