|
— Ну что ж, значит, так суждено. Бог дал, Бог и взял — так говорится в Священном Писании. Уриенс хотел было поцеловать Гвенвифар руку, но вместо этого королева сама поцеловала старика в щеку. — Наша королева все молодеет, — сказал Уриенс, широко улыбнувшись. — Можно подумать, родственница, будто ты жила в волшебной стране. Гвенвифар рассмеялась. — Тогда, наверное, мне нужно будет нарисовать на лице морщины, а то епископ и священники могут подумать, будто я знаю заклинания, недостойные христианки; но нам не следовало бы так шутить в канун святого праздника. О, Моргейна, — на этот раз Гвенвифар хватило сил встретить свою золовку шуткой, — ты выглядишь младше меня, а я ведь точно знаю, что ты старше. Это все твое волшебство? — Никакого волшебства, — отозвалась Моргейна грудным, певучим голосом. — Просто в нашем захолустье особо нечем занять свой ум, и мне кажется, что время стоит на месте. Может, потому я и не старею. Теперь, когда у нее появилась возможность взглянуть на Моргейну вблизи, Гвенвифар все же заметила у нее на лице следы, оставленные временем; кожа Моргейны оставалась все такой же гладкой, но под глазами пролегли тоненькие морщины, и веки слегка набрякли. Моргейна протянула Гвенвифар руку; рука была худой, почти костлявой, и кольца казались великоватыми. «Моргейна, по крайней мере, на пять лет старше меня», — подумала Гвенвифар. И внезапно ей почудилось, будто они с Моргейной — не женщины средних лет, а две юные девушки, встретившиеся на Авалоне. Ланселет сперва подошел поприветствовать Моргейну. Гвенвифар и не думала, что до сих пор способна так ревновать… «Элейна скончалась… А муж Моргейны так стар, что может не дотянуть и до Рождества…» Ланселет произнес какой то комплимент, и Моргейна рассмеялась, негромко и мелодично. «Но она не смотрит на Ланселета как на возлюбленного… ее взгляд прикован к принцу Акколону — он тоже хорош собой… что ж, муж старше ее вдвое, если не больше…» И Гвенвифар, внезапно исполнившись ощущения собственной правоты, почувствовала резкое неодобрение. Подозвав кивком головы Кэя, королева сказала: — Пора садиться за стол. В полночь Галахаду нужно будет идти в церковь, на бдение. И возможно, он захочет перед этим немного отдохнуть, чтобы потом не так клонило в сон… — Меня не будет клонить в сон, леди, — произнес Галахад, и Гвенвифар вновь пронзила боль. Как она была бы счастлива, будь этот юноша ее сыном! Галахад сделался высоким и широкоплечим — куда крупнее отца. Лицо его сияло чистотой и спокойным счастьем. — Здесь все так ново для меня! Камелот так прекрасен, что я с трудом верю своим глазам! И я приехал сюда в обществе отца, — а моя мать всю жизнь говорила о нем, словно о короле или святом, — в общем, как о человеке, возвышающемся над простыми смертными. — О, Ланселет не слишком отличается от простого смертного, Галахад, — сказала Моргейна, — и когда ты узнаешь его получше, ты сам это поймешь. Галахад учтиво поклонился Моргейне и произнес: — Я помню тебя. Ты приезжала к нам и увезла Нимуэ, и моя мать долго плакала… Как поживает моя сестра, леди? — Я не видела ее несколько лет, — отозвалась Моргейна, — но если бы с ней что нибудь случилось, я бы об этом услышала. — Я помню только, что очень сердился на тебя: что бы я тебе ни говорил, ты отвечала, что это на самом деле не так — ты казалась такой уверенной в себе, и моя мать… — Несомненно, твоя мать сказала, что я — злая колдунья, — улыбнулась Моргейна. «Улыбка у нее самодовольная, словно у кошки», — подумала Гвенвифар. Галахад залился румянцем. — Что ж, Галахад, ты не первый, кто так считает. На этот раз Моргейна улыбнулась Акколону, и тот улыбнулся в ответ — столь откровенно, что Гвенвифар была неприятно поражена. |
