|
— О, да! И это, пожалуй, была достаточно жуткая зверюга. Но твой дед бился тогда рядом со мной и сделал не меньше меня, — отозвался Ланселет. — Гвенвифар, госпожа моя, нигде нас не угощают так хорошо, как у тебя за столом… — Даже слишком хорошо, — заметил Артур, похлопав себя по животу. — Если бы подобные празднества случались почаще, я бы растолстел, словно какой нибудь король саксов, поглощающий пиво без меры. А завтра Пятидесятница и очередной пир, на котором будет еще больше гостей — просто не представляю, как моя леди справляется со всем этим! Гвенвифар невольно почувствовала себя польщенной. — Я и вправду могу гордится сегодняшним пиром; а вот завтрашний — это уже заслуга сэра Кэя; быков для него начали жарить уже сейчас. Мой лорд Уриенс, вы совсем не едите мяса… Уриенс покачал головой. — Ну, разве что птичье крылышко. С тех пор, как погиб мой сын, я поклялся не есть больше мяса свиньи. — А твоя королева присоединилась к этой клятве? — спросил Артур. — Моргейна, как всегда, ест, словно во время поста. Неудивительно, сестра, что ты такая, маленькая и худая! — Для меня это не лишение — не есть мяса свиньи. — Но голос твой остался все таким же прекрасным, сестра? Раз уж Кевин не присоединился к нам, может быть, тогда ты нам сыграешь или споешь… — Если б ты сказал о своем желании заблаговременно, я не стала бы так наедаться. Сейчас я просто не смогу петь. Может, спою попозже. — Тогда спой ты, Ланселет, — сказал Артур. Ланселет пожал плечами и велел слуге принести арфу. — Завтра это будет петь Кевин, а мне с ним не равняться. Я перевел песню некого стихотворца саксов. Когда то я сказал, что способен ужиться с саксами, но не с тем, что они именуют музыкой. Но в прошлом году, когда я некоторое время жил среди них, я услышал эту песню и не смог удержаться от слез — и попытался в меру своих скромных способностей переложить ее на наш язык. Он встал из за стола и взял маленькую арфу. — Это о тебе, мой король, — сказал он, — и о той печали, что я познал, пребывая вдали от двора и моего лорда, — но музыка здесь саксонская. До того я думал, что саксы способны петь лишь о войне и сражениях. И он заиграл негромкую грустную мелодию. Ланселет действительно управлялся со струнами далеко не так искусно, как Кевин, но печальная песня обладала собственной силой, и постепенно все гости утихли. Ланселет запел хрипловатым голосом необученного певца. Чья печаль сравнится с печалью того, кто одинок? Некогда я жил при короле, которого любил всем сердцем, И руки мои были полны колец, что дарил он, И сердце мое было полно золотом его любви. Лик короля подобен солнцу для тех, кто окружает его, Но ныне мое сердце опустело, И я один бреду по миру. Рощи шумят листвою, Луга полнятся цветами, И лишь кукушка, печальнейший из певцов, Твердит о тоске одинокого изгнанника. И теперь сердце мое рвется в странствия, Чтоб найти то, что я утратил навеки. Я не вижу более лика моего короля, и потому все люди для меня на одно лицо. Я не вижу более прекрасных полей и лугов моей страны, И потому все страны одинаковы для меня. И вот я поднимаюсь и следую за своим сердцем. Но что для меня даже прекрасные луга родины, Если я не вижу лица моего короля? И золото на моих руках превратилось в оковы, Когда сердце мое лишилось золота любви. И потому я обречен скитаться По дороге рыб и дороге китов, И за страною волн, И нет у меня друзей — Лишь память о тех, кого любил я, Да песни, что льются из сердца моего, Да эхо крика кукушки. Гвенвифар склонила голову, пряча слезы. |
