|
Мара усмехнулась: — Иная жизнь хуже смерти. Ты об этом не думала? Девушка нахмурилась: — Зачем ты мне это говоришь? Ходящая опустилась рядом с ней на скамью и спросила вкрадчиво: — Ты бы хотела, чтобы он остался цел и невредим? Молод, хорош собой, здоров? Чтобы его раны исцелились? Эти вопросы не требовали ответа, поэтому Клёна снова промолчала. Она ждала, что последует дальше. — Здешние Осенённые почему то думают, что наилучшее для Фебра — остаться человеком. Пусть незрячим, полуглухим, увечным, но человеком. Если твой жених начнёт обращаться, его упокоят. Но посмотри на меня. Разве я — чудовище? Я хожу, говорю. Я такая же, как ты. Взгляд Клёны застыл, как вода в полынье, стал холодным, тёмным. — Зачем ты пришла? — спросила девушка. — Затем, что твой рассудок не затуманен ненавистью. В нём живет любовь. Ты способна принять верное решение, — ответила Ходящая. — Он станет волком? — Да. Ну и что? — с вызовом спросила Мара. — Станет. Он Осенённый — он будет помнить всё: и тебя, и Цитадель, и свою жизнь. Его раны исцелятся. Он будет здоров, как прежде, даже сделается ещё сильнее. Он не будет бояться дневного света. Вы сможете быть вместе, понимаешь? Зачем все здесь хотят оставить его коротать остаток века немощным калекой? По — твоему после всего пережитого, он заслуживает то, что вы ему уготовили? Клёна рывком поднялась со скамьи. — Уходи. Мара покачала головой. — Подумай, девочка. Хорошо подумай. — Уходи. Волчица тоже встала и пристально посмотрела на собеседницу: — Объясни мне, почему ты отказываешься? Девушка глядела на неё угрюмо и враждебно: — Он человек. Будет жить человеком. И человеком же умрет. Но кровь людскую пить не станет. Ходящая выругалась сквозь зубы и зашипела: — Далась вам эта кровь! Что на ней — свет клином сошелся? Её и надо то три глотка в луну! Так нет, развели причитания! Я тебе говорю — живой он будет, здоровый. Неужто во всем свете нет никого, кто дал бы ему три глотка в луну? Она вперила в девушку пронзительный взгляд. Клёна упрямо повторила: — Уходи. Мара досадливо топнула ногой и направилась прочь. Однако у самой двери замерла и сказала: — Думай, дурёха. Хорошенько думай. В полночь приду. Может всё таки возьмут в тебе верх не злоба и ненависть, кои вас всех пленили, но разум. И любовь. Хлопнула дверь. Клёна медленно опустилась обратно на лавку. Что делать? К отцу бежать, жаловаться? К Ихтору? Соглашаться? Всем сердцем девушка хотела, чтобы Фебр был здоров. Если бы предложила волчица ей самой оборотнем стать, чтобы он исцелился — ни мгновенья бы не раздумывала. Если бы ей надо было ногу отнять, чтобы у него новая выросла, тоже согласилась бы безо всякого страха. Отдала бы и очи свои, и острый слух, и крепость тела… Но ничего этого сделать было нельзя. И требовалось от неё принять решение за того, за кого не имела она права решать. За обережника. За ратоборца, которому мановением Клёниной руки грозило стать нечистью, с коей сам он бился. Девушка забегала по покою. В голове медленно распускались пунцовые цветы боли. Кровь грохотала в висках, усугубляя мучение. Что делать? Как быть? И до полночи ещё так долго. * * * Клёна в одной исподней рубахе сжалась на лавке, обхватив руками колени. В очаге потрескивал огонь. За окном повисла тьма. Было тихо. Так тихо, словно никого в целом свете не осталось, словно за толстыми каменными стенами царила лишь непроглядная чернота. Мысли девушки будто оцепенели. Ей следовало принять решение, но сил и смелости это сделать не было. Да и можно ли решать за другого человека? Кто ей дал такое право? И сумеет ли она потом жить, зная, что распорядилась по своему хотению чужой судьбой, к которой и прикасаться то нельзя? Девушка запустила руки в волосы и уткнулась лбом в коленки. |
