|
Но узор родной. А там, за печью, ухват старый, одна рогулька у него погнулась вкось, но всё одно удобный — горшки из печи таскать, а рогулькой скривлённой сподручно снимать горячие крышки. И пол этот — выскобленный, чистый. На этих половицах Тамир играл в детстве деревянными резными чурочками — ставил одну на другую или в рядок… Сердце болезненно сжалось. Никогда прежде обережник не думал, что может болеть то, чего, как он считал, у колдунов вовсе нет — душа. Но ведь болела же! Тоской исходила. — Ты вспомни, — говорил мужчина, держа сухие стариковские ладони в своих крепких смуглых исчерченных белыми полосками шрамов. — Вспомни, как я дитём накидал яиц в опару готовую. Прямо в скорлупе. И материной тяпкой покрошил. Помнишь? Как ты сперва за ухо меня оттаскать хотел, но рука не поднялась, а потом смеялся. Строк вздрогнул от этих слов, как от пощёчины. Высвободивл руки и осторожно заскользил пальцами по лицу гостя. — Тамирушка… Лесане показалось, она услышала, как выдохнул Ясень, который уже, небось, готовился к тому, что колдун, хорошо, если просто из дому его вышвырнет, не осенив напоследок Мертвой Волей в спину. Строк гладил сына по короткостриженым волосам, что то неразборчиво шептал. И медленные слезы катились по его лицу. Меньше четверти оборота прошло, как старик, нарадовавшись, начал клевать носом и клониться к сеннику. Обережник поднялся на ноги и кивнул спутнице. Та поняла всё без слов, направилась к двери. За девушкой поспешил Ясень. Тамир вышел последним. — Прощай, Яська, — сказал колдун, потрепав паренька по плечу. — Не поминай лихом. Ещё то вряд ли увидимся. В ответ на это мальчишка шумно сглотнул, но не осмелился расспрашивать, пробормотал только: — Мира в пути. — Мира в дому, — эхом ответили Осенённые. Когда ворота закрылись, Тамир услышал, как глухо и тоскливо завыл на цепи Звон. Он тоже с ним прощался. И тоже навсегда. — Идём, — сказал колдун спутнице. Она поспешила следом, а потом осторожно, но с надеждой в голосе спросила: — Тамир? У тебя всё прошло? Ты ведь вспомнил! Значит, стало лучше? Колдун усмехнулся и ответил: — Не стало. Просто, Ивор дал попрощаться. Вдогонку им ласковый весенний ветер донёс отголосок собачьего воя. * * * Давненько он так не бегал! Мчался во весь мах. Если бы не удачно выбранный миг… Но всё одно Лесана в долгу не осталась — брошенный твёрдой рукой нож достигнул цели. Острая сталь вспорола шкуру над лопаткой и воткнулась в кость. Внезапная острая боль подстегнула лучше всякого кнута. Обережница пустилась было напереём, и Лют подумал злорадно, мол, беги, беги, не догонишь, так хоть согреешься. Но девушка уже через пару шагов остановилась, поняла, что в одиночку, да ещё и вслепую пленника ей не настигнуть. Он утёк в чащу. С тех пор прошло несколько ночей. Рана не затягивалась, а плоть вокруг неё вспухла и сделалась горяча. Боль мешала идти. Однако Лют старался не замечать её. Острый нюх вёл его через чащу. Следовало спешить. Жаль, силы заканчивались быстро и ночи были коротки. А ещё его мучила жажда. Дурной знак. Несколько раз он перекидывался человеком. Щупал разверстую воспаленную плоть, с сожалением понимал, что дело, пожалуй, худо. Сама по себе рана была пустяковая, неглубокая. Но нанесла её Осенённая… и это всё меняло. Он пил из каждого ручья, из каждой лужи и бочаги, попадавшейся на пути. Однако жажда становилась только острее, а рана раскалялась и полыхала, будто под шкуру насыпали углей. Серой речки беглец достиг совсем обессилевшим. Отыскал отмель и упал в воду. Холодный поток студил рану, отчего плоть горела, словно её прижигали каленым железом. Впереди лежала вторая половина пути, сил на которую у волка уже не осталось. Ну, Лесана, спасибо тебе… По счастью, кое — где уже полезла первая трава — робко, несмело, будто опасаясь внезапных заморозков, она проклевывалась из чёрной земли, тянулась вверх. |
