|
Исход битвы был ясен. Не ясна цена. Но одно обережник знал наверняка — эта сшибка изменит привычный уклад жизни и людей, и Ходящих. Вот только к добру ли, к худу ли — пока неясно. Над лесом повисла ночь. Лучина в светце затрещала и погасла. Крефф остался в кромешной темноте. Он думал о том, почему так спокоен и вдруг внезапно для себя постиг ответ. У каждого человека должно быть то, ради чего стоит жить, то, что страшно потерять. Ведь если не стоит за душой страх потери, то никаких других страхов в ней не остается вовсе. Клесх давно уже всё потерял. Потому ничего не боялся. Но ведь, кроме него, жили ещё на свете люди, которым было, чем дорожить. Жили в постоянном страхе. Этих людей обережник и собирался защитить. В память о тех, кого защитить не смог. Потому и месть тут была совершенно ни при чём. * * * Мягкий тюфяк казался Тамиру набитым не сеном, а жёсткими прутьями. Тело ныло и жаловалось. Тянуло и выкручивало каждую кость. Обрывки смутных не то видений, не то воспоминаний кружились в голове, и казалось, рассудок раздирает на части. То мерещилась девочка, покрытая свищами и язвами, то мокрый лес, то девушка, склонившаяся над свитком, то подземелья и окостеневшие трупы на оббитых железом столах, то рычащая старуха с растрепавшимися седыми космами, то мертвый старик, вытянувшийся на лавке, то просторная поварня и запах хлеба, витающий по ней… И ещё он помнил ночное небо, от края до края усыпанное звездами… Звезды падали, оставляя за собой сияющие росчерки. Что то было тогда. Что то ценное. Тамиру мерещились тёмные глаза, смотревшие на него с любовью. Он не помнил девушку. И не знал теперь — было это с ним или с Ивором. — Тамир… Он вздрогнул и вскинулся на своей лавке. Рядом сидела Лесана. Её лицо бледным пятном выделялось в полумраке покойчика. — Чего? — спросил обережник осипшим голосом. — Можно я с тобой лягу? Мужчина удивился: — Зачем? Собеседница помолчала, а потом сказала: — Уснуть не могу. Тошно мне. Одной в темноте… Не знаю как объяснить. Просто тошно. — Ложись, — пожал он плечами. — Надо лавки сдвинуть, — сказала девушка. Он поднялся, чтобы ей помочь, и в этот самый миг волна воспоминаний накрыла с головой… — Лесана, — Тамир вцепился в её плечи. — Лесана, я помню! Лавки… мы сдвигали лавки, чтобы согреться. Ты, я и ещё девушка, не знаю, как её звали. Скажи, ведь было? Она мягко стиснула его ладони, понимая, что он цепляется за слабые проблески памяти, пытаясь сохранить себя. — Было, Тамир. Он улыбнулся. Устало и грустно. — Знаешь, я ведь уже несколько седмиц не сплю… Девушка посмотрела с ужасом, а колдун продолжил: — Совсем не сплю. Представления эти. То одно, то другое. Я лежу, вижу их. И в голове пусто, как в рассохшемся ведре. А заснуть не могу. Будто рой пчёл в груди. Так больно… Лесана обняла его, чувствуя, как сердце заходится от жалости и тоски. Почему всё так? Почему? Откуда горечь эта? Зачем им? За что? Хранители! Если есть вы, просто дайте погибнуть. Пусть закончится всё. Навсегда. Потому что ничего в их жизни из прошлого не осталось, а нового не создать, не построить новое на развалинах. И горькую память из сердца не вырвать. Так и будет сидеть там занозой. Они легли, поделив одно одеяло на двоих. Обережница обняла колдуна, прижалась к нему всем телом. Они так спали уже. Как давно это было… Девушка уткнулась лбом мужчине в спину, он накрыл ладонью её руку, лежащую у него на плече. — Потерпи, — сказала Лесана, не зная, что ещё к этому добавить. …Она проснулась, когда рассвет едва забрезжил. Тамир лежал на спине, устремив застывший взгляд в потолок. — Пора собираться, — сказал колдун. Девушка вздохнула. * * * — Тьфу, вот же вонища! Тухлой рыбы ты туда что ли подмешал? — ругались обережники, по очереди зачерпывая из бочонка, который Руста любовно пополнял отварами всю седмицу. |
