|
Слышал сотни раз… Но сейчас отчего то в горле встал ком. Лес шумит вековой за околицей села. Ой, прядись моя нить поровней, поровней. Я тебя, милый друг, всё из леса ждала. А моё веретено только кружится быстрей. Вот и вечер уже, солнце скрылось за горой. Ой, прядись моя нить поровней, поровней. Лишь тревога на сердце, потеряла я покой. А моё веретено только кружится быстрей. Ночь пришла на порог. Только милого всё нет. Ой, прядись моя нить поровней, поровней. Ночь — разлучницу прошу: «Подскажи ты мне ответ!» А моё веретено только кружится быстрей. Как найти мне тебя? Где же ты, милый друг? Ой, прядись моя нить поровней, поровней. За тебя я пройду, сто потерь, сто разлук. А моё веретено только кружится быстрей Пусть тебе, любый мой, моя нить укажет путь. Верю я, ты придешь. Ночи нас не разлучить. Злобным морокам лесным — им тебя не обмануть. И своё веретено не устану я крутить. — Слада, — тихо позвал муж. Она оглянулась и улыбнулась ему усталой измученной улыбкой. — Скажи мне, что с тобой? — Дивен подошел, перенял у неё из рук спящую дочь. — Что? Однако, когда она села на скамью и расплакалась, он оказался не готов к тому, что услышал: — Дивен, я хочу домой… Я так устала… Мужчина впервые не знал, что ей ответить, что сказать. Куда — домой? — Мне которую уж ночь дед снится. И знаешь, что говорит? Любовь, мол, сила полноводная, она одна лишь душу исцеляет, — женщина спрятала лицо в ладонях и проговорила сквозь подступившие к горлу рыдания: — Я так соскучилась по маме! — Слада… — потрясенно повторил Дивен, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Она ведь меня и не узнает, — глухо произнесла жена. — Столько лет прошло… Зоряны нет, а Слада ей чужая. Дивен ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Надо было что то сказать, как то утешить, но вместо этого он спросил: — Слада, почему ты их помнишь? И та ответила, превозмогая слезы: — Не знаю… * * * — Еду — у-ут! Наши еду — у-ут! — завопил из окна Северной башни Русай. Уже который день он просиживал тут, в тоске глядя на убегающую в лес дорогу. Дорога оставалась пустынна. Мальчонку снедала тоска. Все, кто дорог ему был в Цитадели, уехали и как сгинули. Пропали без следа. Крепость оцепенела в ожидании. И вроде все старались вести себя, как обычно: так же занимались выучи, своим чередом тянулись уроки, суетились служки, но будто осиротела каменная твердыня… Девки из прислуги и приживалок, нет — нет, а прятали заплаканные глаза. И даже тётка Матрела всякий раз спрашивала Руську, когда спускался он со своей верхотуры: — Не видать? Он уныло качал головой. Стряпуха вздыхала. Мальчонок не догадывался, что жалела она не воев, а его — исхудавшего, почерневшего от тоски. Про воев Матрела знала, что нечего их караулить — приедут в свой черёд или пошлют вперёд нарочного, который скажет, чтобы готовили мыльни и стряпали трапезу. Но не было ни воев, ни нарочного, ни даже иных каких странников. День тянулся за днем, ночь за ночью. Девки плакали, выучи занимались, вороны каркали, а ратоборцы все не ехали и не ехали, словно навовсе забыли про родной кров. И вот нынче, когда уж и солнце перевалило за полдень, Руська едва не вывалился из окна, увидев, как мелькнули в просвете между деревьев телеги, тянущиеся неспешно по серой ленте дороги. — ЕДУ — У-УТ!!! Наши еду — у-ут! И счастливый вестник едва не кубарем скатился по крученой лестнице во двор, куда на его крик уже сбегались со всех сторон люди. Ух, до чего их, оказывается, много осталось в крепости! А ведь казалось, будто пусто здесь совсем стало. |
