Маленькая церковь сияла. Буквально на каждом выступе и свободном месте были расставлены свечи, чем то напоминающие слоновую кость, и блики их желтого пламени загадочно мерцали в полутьме. В воздухе витал запах ладана. Поблескивал золотистый лист иконописи, а статуя Христа сияла почти сверхъестественным светом, как будто ее зажгли изнутри. Люк обнаружил три свободных стула, стоящих в ряд возле прохода практически у выхода. Тактично пропустив вперед Ма и Карадока, Люк подождал, пока они усядутся. Козима расположилась в первом ряду вместе с Розой и остальными членами своей семьи. Ребятишки ерзали на стульях, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы помахать знакомым, и лишь сын Козимы играл напротив алтаря, размахивая пером, словно мечом, и разрезая им воздух. Казалось, никому не было дела до того, что он не сидит, как остальные дети. Жители города продолжали гуськом входить внутрь, перед алтарем обязательно осеняя себя крестом и не обращая внимания на мальчугана.

Паства напряженно притихла, слышался лишь взволнованный шепот людских голосов, нарушающих установившийся здесь покой.

Все ждали чуда и едва осмеливались дышать. Маленький мальчик сидел у подножия алтаря, проводя гладким пером по губам. Вдруг снова открылись двери, и три женщины, одетые в черное, вошли внутрь церкви подобно ведьмам. Их лица освещали свечи, которые они держали в руках. Одна из них шла немного впереди остальных, ее подбородок был высоко поднят, а взгляд сосредоточен на алтаре. За ними следовал священник, по памяти читая вслух молитвы своим глубоким монотонным голосом, а также маленький мальчик из церковного хора в красной одежде, который размахивал кадилом.

Когда процессия мерно прошествовала мимо, Люк обратил внимание на глаза женщины, которая шла первой. Они казались обезоруживающе светлыми, выделяясь на фоне смуглой кожи и темных волос. Женщина на мгновение отвела взгляд и посмотрела на Люка. Выражение ее лица не изменилось. И только ямочки едва обозначились на щеках, выдавая ее удивление. Люк кивнул головой, повторяя движение вслед за окружающими его людьми, которым эта церемония была прекрасно знакома. Женщина продолжала медленно идти вперед, не отрывая взгляда от статуи, с которой было связано столько надежд и ожиданий.

Три женщины уселись на первой скамье. Священник и мальчишка из церковного хора встали перед алтарем. Не было ни исполнения гимнов, ни музыки, только слышались невнятные звуки молитв надеющихся на чудо прихожан, которым никогда не надоедал этот ритуал, повторяющийся каждый год и постоянно поддерживающий в них веру.

Ма, сощурившись, смотрела на статую, но могла видеть лишь расплывчатое пятно.

– Статуя Христа уже мироточит? – спросила она шепотом у Карадока.

Старик, отрицательно покачав головой, процитировал:

– Душа моя, советчик и мыслитель, сиди покорно в призрачном ряду, не критикуй азарт, гляди как зритель, и хладнокровно наблюдай игру .

– О небеса, как же долго милостивый Господь заставляет нас ждать, – недовольно проворчала Ма.

– И проверяет нашу веру, – ответил Карадок.

Прихожане подождали еще двадцать минут, после чего паства почти одновременно вздохнула. Чуда не произошло. Глаза Иисуса оставались сухими. Зазвонил колокол. Люди пожимали плечами, несколько стариков заплакало, а детишки начали хихикать и переступать с ноги на ногу.

Внезапно послышалось чье то громкое всхлипывание, по каменному полу торопливо застучали каблуки, и все увидели, как, в развевающейся траурной одежде, по проходу к выходу побежала Козима.