«Какое-то безумие».

Отель, но без постояльцев. Несколько тел, но без ребенка. Тайник, где прятали Фелину, но без самой Фелины.

Стоя боялся, что ему не хватит оставшейся жизни, чтобы получить ответы на все эти загадки.

– Ладно, я у тебя в долгу.

Он поблагодарил и повесил трубку.

Затем он открыл бардачок и вытащил оттуда таблетницу, застрявшую в кожаной обложке инструкции к машине. С трудом выдавил из блистера две таблетки. Он сам не знал, зачем вообще их принимает.

До сих пор Стоя не замечал, чтобы они хоть немного облегчали боль. Но он боялся, что без них страдания станут невыносимыми.

Стоя стиснул зубы и подождал, пока спазм в желудке немного утихнет, а затем, воспользовавшись этой короткой паузой, вышел из машины и направился к цели.

Сейчас, на последних метрах своего жизненного пути, он осознал, что был просто послушным трусом. Если врач велел ему принимать лекарство – он принимал.

И когда Цорбах попросил его по WhatsApp об одном последнем, жизненно важном одолжении, – он его, черт возьми, делал.

66

Цорбах

Мало кто осознает, что наша правовая система вовсе не стремится к справедливости в каждом отдельном случае. Большинство законов и правил созданы лишь для того, чтобы мы не скатились в хаос и анархию, а не для того, чтобы каждый пострадавший гражданин получил свою личную сатисфакцию. Например, нет ничего справедливого в том, что насильник может быть привлечен к ответственности за свой отвратительный поступок в течение 7300 дней. Однако, как только наступает 7301-й день, ему уже не нужно в тюрьму.

А ведь жертва остается все такой же изнасилованной и искалеченной, перевернутая страница календаря ничего не меняет. И все же такое несправедливое отношение в отдельных случаях необходимо, чтобы большинству в нашем обществе была обеспечена справедливость. Ведь если бы я, к примеру, мог подать в суд из-за неоплаченного счета и через сто лет, наши суды были бы перегружены еще сильнее, чем сейчас, – и система рухнула бы.

Это знание превращало каждого законопослушного гражданина в нашей стране в человека с раздвоением личности. Так было и со мной. Как бывший полицейский я презирал смертную казнь: она карает лишь конкретного человека, и наша правовая система оказалась бы безвозвратно подорвана, если бы казнили невиновного. Но как отец я мог понять любого, кто хотел бы собственноручно расправиться с убийцей своих детей.

И с этим шизофреническим чувством – осознавая, что совершаю перед законом объективно непростительный поступок, но все же чувствуя себя субъективно вправе сделать это, – я, спустя три четверти часа после того, как отправил голосовое сообщение Алине, проник через служебный вход в отель.

Потому что речь уже шла не только о спасении Фелины. Честно говоря, моя надежда на это уже почти угасла. Том-Том, сброшенный на рельсы, перерезанное горло Матильды Ян, виселица на зеркале Алины, сбитый курьер и, наконец, бомба в микроволновке – все это, несомненно, было почерком Собирателя глаз. Шолле обожал загадки; ему нравилось испытывать людей в экстремальных ситуациях. Он упивался извращенным чувством собственного величия, давая другим «шанс» вырваться из смертельной ловушки, которую сам же и устроил. Проходя через темное служебное крыло отеля, которое когда-то соединяло склад с большой кухней, я полностью осознавал, что ступаю на игровое поле Собирателя глаз.

Он меня сюда заманил.

И я принимаю его вызов.

В надежде, что смогу выиграть последнюю партию со смертью, я посветил фонариком туда, где раньше находился ресепшен. Полуразобранная стойка стояла на грязном ламинате. Содержимое лопнувшего 240-литрового мусорного мешка – а может, его разодрали крысы – было разбросано по вздувшимся доскам под моими ногами. Выскобленные стаканчики из-под йогурта, пивные банки, салфетки, упаковки от фастфуда.