– Давай проведем тест, – это было последнее, что я услышал от невидимого голоса в моей голове. А потом он тоже исчез в море пустоты и мрака, в которое я, подгоняемый электрошокером, со скоростью 124 удара в минуту – в такт грохочущему бас-барабану, – падал все глубже и глубже, пока не очнулся. Правда, не в раю.

А в преддверии ада.

67

Преддверие ада было жестким и устлано длинными металлическими прутьями, которые впивались мне в спину.

– Папа? Папа, проснись!

Умоляющий голос, пробивающийся сквозь медленно отступающую пелену моей боли, принадлежал не Юлиану, хотя я и очнулся под саваном, с призрачным образом сына в голове.

Мой мозг работал, как двигатель автомобиля, резко затормозившего на полной скорости. Где-то в глубине черепа звенело, сознание лихорадочно перебрасывало обрывки мыслей туда-сюда.

Je meurs la

Jerusalem

U10

Томас Ягов

Шолле

Фелина…

– Папа, ты меня слышишь?

Я приказал правой руке сдернуть с лица грубую простыню, которой было покрыто все мое тело.

Первое, что я увидел, была полоска света над головой. Скорее мягкого, чем резкого, но глаза все равно начали слезиться.

Я поднял голову – к счастью, меня даже не вырвало, – но все еще не был до конца уверен, куда меня затащил Собиратель глаз.

Сначала я решил, что нахожусь в грузовом контейнере; это бы объяснило гофрированный металлический пол подо мной, но постепенно осознал истинное предназначение моего места заточения. Чуть изогнутые стены, тросы и натяжные ремни по бокам и на слегка выпуклом потолке.

Распашные двери. Прямоугольный закрытый отсек. Повсюду валялись остатки картона и наклейки с посылок.

Я был в фургоне.

Неправильно.

Не я. А мы.

– Ты не мой отец, – сказала девушка справа от меня. Она лежала там, где, должно быть, была задняя стенка кабины водителя. Сквозь пелену перед глазами я мог различить только ее силуэт. В ее голосе была такая глубокая печаль, что ни один актер на свете не смог бы передать ее даже отчасти.

– Нет, нет, я не твой отец, – подтвердил я, с трудом поднимаясь. При первой попытке снова рухнул назад, сел по-турецки и, должно быть, выглядел довольно комично – если бы моя ситуация не была столь безнадежной.

«Неправильно. Не моя ситуация. А наша».

– Фелина? – спросил я, потому что это было единственное логичное объяснение, хотя обстоятельства нашего знакомства казались крайне абсурдными.

– Да. А кто вы? – спросила та самая девочка-подросток, которую мы искали все это время, и, хотя она была прямо передо мной, все еще казалась на расстоянии световых лет.

Она сидела в левом углу фургона, со стороны водителя, с поднятой рукой, словно изображая статую Свободы. Наручники, которыми она была прикована к потолочному крюку, заставляли ее держаться в этой позе.

– Меня зовут Александер Цорбах, – сказал я, несколько раз откашлявшись, прежде чем мой голос показался мне достаточно четким. – Друг Алины. Мы хотим тебе помочь.

– Тогда, пожалуйста, освободите меня.

Фелина дернула закованной рукой. Я вздрогнул, заглянув ей в глаза. Пустота и отчаяние.

Роза, дикая ирландская роза, увяла.

Выражение лица Фелины больше не походило на то, что я видел на фотографиях. Исчез тот живой, готовый к вежливому возражению взгляд, излучавший ясный ум без тени высокомерия.

Ее глаза были тусклыми и измученными – как и темные волосы с прямым пробором, безжизненно свисавшие по бокам лица. К тому же она была ранена: джинсы разрезаны на бедре, а через ткань проступала некогда белая, а теперь пропитанная кровью повязка.

– О'кей, подожди. – Я огляделся.