– Родители же лгут себе, когда утверждают, что любят всех своих детей одинаково. Это чушь. Всегда есть тот, кого ты любишь больше. Кого хочется обнять крепче, кому прощаешь больше, чем другим.

– Это в твоем больном мире, где любви на всех не хватает, – возразил я.

– Нет. Мой мир здоровый. Это вы притворяетесь, будто можно снять с себя ответственность. Рожаете детей, чтобы отдать их нянькам, воспитателям и помощницам по хозяйству, пока сами работаете. Вы пренебрегаете собственной плотью и кровью ради самореализации. Делаете вид, будто времени и любви хватает для всех, и не понимаете, что любить – это выбор, который нужно совершать постоянно. День за днем. И сейчас ты сделаешь свой.

– Какой выбор? – заорал я в трубку.

– Нет, пожалуйста, не надо, – всхлипнула за спиной Фелина, которая переживала ужасное дежавю – я был практически уверен, что похожая сцена уже происходила в фургоне несколько дней назад, когда на глазах Фелины ее отец вылез наружу, так и не освободив ее.

– Тебе нужно решить. Кого ты любишь больше? Себя или жизнь невинного ребенка? Что для тебя ценнее?

– Мне застрелиться? Ты что, спрятал здесь пистолет, как уже делал раньше? В этом дело? Моя жизнь в обмен на жизнь Фелины? – От ярости я буквально брызгал слюной. – Но если так, то ты забыл что-то важное. Тогда, в прошлый раз, ты использовал моего сына как рычаг давления. Мне пришлось подчиняться твоим приказам. Но теперь Фелина со мной.

– Именно это должно заставить тебя задуматься, или ты правда считаешь меня идиотом, который этого не понимает?

– Нет, не считаю, – ответил я, чувствуя себя опустошенным и бессильным.

– Ладно, тогда иди и посмотри, что поставлено на карту, если ты решишь вызвать полицию.

С этими словами Шолле повесил трубку.

Я стоял какое-то время, вымотанный телефонным разговором, как после изнурительного марш-броска. Затем сделал единственное возможное. Я заставил себя пойти и выяснить, чем именно мне угрожают. Направился к выходу из фургона, чтобы понять, какую чудовищную цепную реакцию я запущу, если сейчас освобожу Фелину.

– Нет, не оставляйте меня одну. Пожалуйста, только не снова, я этого не вынесу! – взмолилась девочка.

– Не бойся, – потребовал я от нее невозможного и пообещал вернуться.

Я выбрался из фургона, продрался в темноте сквозь густые заросли, доходившие мне до пояса, и затем побежал по влажному лесному грунту, вниз по узкой извилистой тропе, – прямо к естественной бухте, скрытой деревьями и камышами, где на якоре стоял мой плавучий дом.

69

Когда-то этот уголок был моим убежищем – моим укрытием от мира, от которого я все сильнее хотел отдалиться, уверенный, что мне в нем больше не осталось места. Шолле понадобилось всего несколько минут, чтобы превратить его в мой личный ад на земле. Именно сюда он притащил единственного человека, не связанного со мной кровью, кто по-прежнему что-то значил для меня в этом мире.

Алину.

Конечно же, она была здесь.

– Алекс! – услышал я ее крик, хотя это было невозможно, потому что ее рот был заклеен той же изолентой, которой за спиной были зафиксированы руки, а ноги примотаны к ножкам остывшей буржуйки. Но я был уверен, что именно мое имя она пыталась произнести сквозь липкую ленту на губах.

– Хмммм!!!

На ее бритой голове блестела испарина. Она была без очков, поэтому я видел ее широко раскрытые глаза, которые, должно быть, болели, потому что я только что включил верхний свет.

– Подожди, я тебе помогу.

Хотя Алина наверняка понимала, что ее попытки освободиться бессмысленны, она отчаянно задергалась, как только я ступил на лодку.

– Секунду.

Я опустился перед ней на колени, протянул руку и понял, что она тоже ранена.