В тот же момент камера с ночным режимом приблизила изображение еще сильнее. К кровати. К голове на подушке.

К спящему лицу моего сына Юлиана в его комнате в школе-интернате.

70

Я выбежал наружу. Обратно – в холод, под дождь.

Будто это могло что-то изменить. Будто от этого я почувствовал бы себя менее беспомощным.

Мой сын находился более чем в тридцати километрах отсюда по прямой. Даже самый быстрый путь между Ванзе и Тегельским озером занял бы не меньше получаса. А Шолле не дал мне и тридцати секунд на раздумье.

– Ты сейчас сорвешь повязку с одной из них. С Фелины или Алины. И снимешь для меня, как та, которую ты выбрал, истекает кровью. Иначе…

На экране моего телефона в поле зрения инфракрасной камеры появилась рука с пистолетом.

Я не имел ни малейшего представления, как Шолле это провернул. Но в этот момент он стоял в комнате моего сына с пистолетом, дуло которого находилось всего в нескольких сантиметрах от его лба.

Беспомощно я откинул влажные волосы с лица. Капля дождя упала мне прямо на шею.

– Иначе что? – бросил я, вынуждая его произнести немыслимое.

– Иначе я убью твоего сына. Это твой тест. Твой выбор.

Я закашлялся. Захлебнулся холодным воздухом, наполнившим мои легкие. Почувствовал запах леса. Вкус влаги на губах и крыльях носа. И вдруг успокоился. Я коснулся шрама на затылке – того самого, появлением которого был обязан Шолле. После того дня, когда он вынудил меня попытаться покончить с собой, чтобы спасти жизнь сына. На этот раз я не собирался играть по его безумным правилам.

Как будто холод прочистил мои чувства и успокоил голос, я твердо ответил:

– Я люблю свободу. И жизнь. Со всеми людьми, которые мне дороги. Только слабые духом все время сравнивают. Но для любви нет мерила. И ты это усвоишь, Шолле. Самым жестким способом. Ты жалкий, слабый духом человек. Я больше не позволю тебе шантажировать меня. Я никого не трону. Ни сейчас, ни когда-либо. Я не твоя марионетка, ты, психованный ублюдок.

Я хотел отключиться, но пальцы были слишком мокрыми. Из-за моросящего дождя, капавшего на экран телефона. И они слишком сильно дрожали: видимо, я был не так спокоен, как думал перед своей короткой речью.

Только поэтому связь не оборвалась, и Шолле сказал:

– Хороший блеф. Но, к сожалению, ты рискнул и проиграл. Смотри внимательно, как твой сын сейчас умрет.

– Не умрет.

– Правда?

Я услышал, как он нажал на спусковой крючок.

Щелк.

– Нет. Потому что я изменил правила игры, ублюдок.

Щелк. Щелк.

Он успел нажать на спуск еще дважды, но выстрела так и не последовало. Вместо этого я увидел, как экран погас. И услышал крики. Крики Стой и другого полицейского. Но не моего сына.

71

– Что происходит? – крикнул я в телефон, возвращаясь к плавучему дому. – Что у вас там творится?

Тяжелое дыхание. Шорох, звук шагов и свист обратной связи заполнили мои уши. Однако – и это сводило меня с ума от страха – ни малейшего признака жизни моего сына.

– Юлиан? Юлиан, ты меня слышишь?

Тишина. Кто-то кашлянул. Экран в моей руке оставался черным. И вот наконец Стоя снял тяжесть с моего сердца:

– Да, да, он тебя слышит. С ним все в порядке.

«Слава богу!»

Я истерически рассмеялся, выпуская воздух из легких одним долгим криком. Значит, Стоя выполнил то, о чем я просил его в сообщении. Я отправил его вскоре после того, как развернулся у ворот тюрьмы Тегель.

«Александер Цорбах:

Алина думает, что Фелину похитил Собиратель глаз. Если это правда, то не может быть совпадением, что мы с Алиной снова в этом замешаны. А значит, Шолле опять проведет свой тест на любовь.