– Мы теряемся в догадках, – сказал я.

Алина вздохнула.

– Наверное, ты прав, Алекс. Скорее всего, я просто напрасно трачу время, и нам остается ждать ордера на обыск этого странного дипломатического отельного комплекса. Но я чувствую ответственность перед Фелиной. Не хочу терять надежду. Разве идея анализировать плейлист не лучше, чем просто ждать?

– Мы ведь не ждем. Помимо плейлиста у нас есть конкретная и очень перспективная зацепка. Которая, кстати, только что изменилась.

– Что ты имеешь в виду?

Я снова машинально указал на экран телефона. С тех пор, как присутствие Алины обострило мои чувства, прошло слишком много времени, и я вдруг осознал, как мы, зрячие люди, автоматически предполагаем, что собеседники способны читать наши жесты и мимику. И как редко задумываемся о том, насколько само собой разумеющимся считаем зрение, когда просто киваем или качаем головой в ответ на вопрос.

– Томас Ягов развернулся, – объяснил я. – Ранее, пока мы слушали плейлист Фелины, он остановился на перекрестке Борнхольмер и Шёнхаузер. Теперь, кажется, он едет обратно тем же путем.

– Домой?

– Возможно, – ответил я, съезжая на Зеештрассе, чтобы переждать в зоне ограниченной стоянки.

Действительно, Ягов, похоже, возвращался (откуда бы он ни ехал). Когда убедился, что он движется навстречу, я припарковался на противоположной стороне, чтобы последовать за ним, как только он проедет мимо нас. Двадцать минут спустя – мы были в пути уже почти час – это произошло: отец Фелины, которого я до этого знал только по фото из прессы и снимкам, присланным Эмилией, проехал мимо с напряженным лицом, чуть сгорбившись, в застывшей, натянутой позе. Я дал ему преимущество на светофоре и выехал.

И опоздал ровно на один светофор.

25

Один светофорный цикл. Всего три минуты. Именно этим временем воспользовался полицейский эскорт на мотоциклах, чтобы проехать мимо нас и перекрыть перекресток у клиники Вирхов. Очевидно, в больницу доставили важного пациента или какому-то политику понадобилось сопровождение на лекцию в аудиторию Шарите. Это стоило нам еще пяти минут. Когда, наконец, движение разрешили, Ягов опережал нас уже на несколько километров, и я был уверен, что наша погоня окажется бесполезной, потому что до съезда на Шпанише-аллее все указывало на то, что отец Фелины действительно направлялся домой. Но потом…

– Он едет дальше, – сказал я.

– Из города?

– Да.

– Потсдам?

– В ту сторону.

Одно из многих качеств, за которые я ценил Алину, – ее умение молчать в стрессовых ситуациях. В отличие от Эмилии Ягов она не заполняла паузы пустой болтовней, а использовала тишину, чтобы подумать. Я буквально слышал, как мысли грохотали в ее голове, словно старый вагон по булыжной мостовой. Я гадал, задается ли она теми же вопросами, что и я. Например: почему я вообще преследую Ягова? Неужели я действительно надеялся, что он как-то причастен к исчезновению собственной дочери? Верю ли я, что смогу закрыть это дело уже сегодня ночью? Он солгал жене о родительском собрании, но это еще не означало, что он приведет нас к дочери.

Мертвой. Или живой.

Хотя… место, где он решил сделать следующую остановку, скорее говорило о первом.

Алина попросила меня уточнить координаты «гольфа» Ягова, до которого оставалось не меньше пятнадцати минут пути.

– Альбрехтс-Теерофен[13].

– Это завод? – спросила Алина.

– Нет, так называется местность.

– Никогда не слышала. Это, вообще, еще Берлин?

– Трудно сказать, – ответил я.