Чистый холодный воздух, проникавший в зал через открытые окна, пах травами и охлаждал уставшие глаза Эмилии. Первое приятное ощущение с момента прибытия в «Амброзию». Поэтому она была так сильно разочарована, когда Якоб по просьбе нескольких присутствующих закрыл окна, а затем устроился на свободном кресле-мешке.

Всего в длинной прямоугольной комнате на первом этаже главного корпуса находилось семеро человек, включая Эмилию. Все женщины, хотя Якоб заверил ее, что в «Амброзии» живут и мужчины, пострадавшие от насилия. Одна стена была зеркальной, как в танцевальной школе или балетной студии. Упругий деревянный пол слегка пружинил при каждом шаге. Не хватало только балетного станка.

«Правда, в танцевальной школе двери не запирают», – отметила про себя Эмилия.

После того как Якоб ночью снова оставил ее одну, она всерьез подумывала о том, чтобы сделать с собой что-нибудь. Но, видимо, не случайно ее комната была такой аскетичной: без зеркала, без вешалок и стаканов, которые можно было бы превратить в ножи, лезвия или колющее оружие. В небольшом деревянном шкафчике лежали ее очищенные от грязи одежда и обувь. Правда, без ремня и шнурков. Световой люк открывался лишь на узкую щель – ни пролезть, ни выброситься.

Безнадежно.

Эмилия и представить себе не могла, что отчаяние, в которое ее ввергла тревога за дочь, может стать еще сильнее.

«И вот посмотри, где я теперь».

Она снова подумала о Фелине, теперь уже о плейлисте, который ее дочь, возможно, составила в момент сильнейшего отчаяния. И о песне Шарлотты Джейн, выбранной не случайно: она удивительно точно передавала тот эмоциональный мир, который ее дочь-подросток когда-то, плача, открыла ей в одну из самых тяжелых минут.

– Я чувствую себя такой одинокой, мама. Папа делает меня изгоем. Я одинока даже в классе, полном сверстников.

Я так одинока в переполненной комнате,

Я невидимка,

Непонятая.

Я так одинока, сидя рядом с тобой…

И вот теперь Эмилия сама сидела в комнате, полной людей, и чувствовала себя невыносимо одинокой, когда Якоб начал утренний круг.

– Как здорово, что, кроме трех человек, все пришли. Сегодня мы рады приветствовать новую участницу, – улыбнулся Якоб, пока Эмилия искала удобное положение на кресле-мешке, чтобы спина не казалась сломанной.

Теперь она пожалела, что сняла ночную рубашку и переоделась в высохшую одежду. Особенно узкие джинсы оказались настоящей проблемой. Она попыталась сесть по-турецки и едва не вскрикнула от боли. Ей нужно было найти щадящую позу, как при защемленном нерве; синяки на ногах пульсировали и саднили при каждом движении. Сломанный зуб ныл без передышки, и всякий раз, когда она касалась его языком, острая боль пронзала нерв – теперь намеренно делала это все чаще.

«Потому что боль, думала она с отвращением к себе, – справедливое наказание за мою глупость».

За ее непродуманный, совершенно идиотский план, который загнал ее в ловушку, из которой, казалось, не было выхода.

– Бекки приехала сюда только вчера вечером. Ей подмешали нокаут-капли, а затем жестоко избили. Она все еще под воздействием препаратов и помнит лишь отрывки. Так что ей нужно постепенно адаптироваться к нашему сообществу. Поэтому было бы неплохо, если кто-то из тех, кто прожил с нами немного дольше, обратится к ней с добрым словом.

Как будто по команде Якоба все устремили взгляд в пол. Как на родительском собрании, когда ищут добровольцев на пост старосты родительского совета.

Только одна пара глаз смотрела на Эмилию. Казалось, они хотели пронзить ее, но смотрели сквозь нее.

Я так одинока, сидя рядом с тобой.

Ты просто смотришь сквозь меня.

Женщина, примерно ее возраста, сидела слева от Якоба и была такой миниатюрной, что ее кресло-мешок едва прогибался под ней.