38

Цорбах

Можно было с уверенностью предположить, что Олаф Норвег был хорошим учеником.

В частной гимназии в Груневальде, где он учился вместе с Фелиной, поступление зависело либо от оценок, либо от толщины родительского кошелька. Ничто не говорило о том, что семья Норвегов могла этим похвастаться. Меньше всего – их адрес.

Социальный жилой комплекс на Палласштрассе в районе Шёнеберг был известен даже тем, кто не жил в Берлине, – по многочисленным документальным фильмам о «горячих точках», где речь шла то о домашнем насилии, то о пренебрежении родительскими обязанностями, то о наркозависимости жильцов. В год здесь происходило больше полицейских выездов, чем закатов.

Так что, по всей видимости, это была разумная мера предосторожности: мать Олафа открыла нам, не убрав дверную цепочку.

– Да? – спросила она в щель простуженным голосом.

– Добрый день, извините за ранний визит. – Я представился. – Мы ведем расследование по поручению Эмилии Ягов. Вы наверняка знаете, что Фелина исчезла, и мы хотели бы поговорить с вашим сыном.

– С моим сыном?

– С Олафом, верно. Он дома?

– Как посмотреть, – сказала мать и закрыла дверь прямо перед нашими лицами.

Я был несколько удивлен; ее голос звучал устало, но не враждебно. Через мгновение я понял, что она просто хотела снять цепочку, чтобы впустить нас.

– Фелина Ягов? – спросила она, протирая глаза.

Фрау Норвег выглядела так, будто спала в своем черном льняном платье, которое было измято почти так же, как и ее лицо. Впрочем, наше состояние мало чем отличалось: ночь прошла в полудреме, и мы чувствовали себя ужасно усталыми. Лишь по Алине не было заметно следов проведенных на диване часов – темные очки и аккуратный короткий парик придавали ей более или менее презентабельный вид, в отличие от меня с моими взъерошенными настоящими волосами.

– Как вы думаете, мы могли бы задать Олафу пару вопросов? – спросила Алина.

– Боюсь, он вам не ответит.

– Мы можем все-таки попробовать? – не удержался я.

Я заметил, что фрау Норвег избегает моего взгляда.

– Конечно, можете, – сказала она и попросила нас следовать за ней.

Алина взяла меня за руку, чтобы я помог ей сориентироваться в незнакомой обстановке.

Маленькая квадратная квартира с крошечной прихожей, из которой вели двери в три комнаты и кухню, была безупречно чистой. Однако не такой стерильной, как бунгало семьи Ягов, главным образом из-за личных вещей, которые привлекли мое внимание, например, семейные фотографии на стенах. На снимках были только мать и сын, всегда без отца. Я без труда догадался, что фрау Норвег растила Олафа одна или, возможно, была вдовой. Большинство фотографий были сделаны во время отпусков, на них мать Олафа выглядела гораздо более расслабленной, чем сейчас: загорелая, улыбающаяся, с живыми глазами. Совсем иначе, чем Олаф с его меланхоличной подростковой аурой, мрачно глядевший мимо камеры.

– Я ничего не могу вам предложить, я не ждала гостей, – извинилась фрау Норвег, направляясь в гостиную.

– Олаф еще спит? – спросила Алина.

– Видимо, да, – ответила мать и указала рукой вправо, на стену со стеллажом.

Я стал искать взглядом дверь в комнату Олафа, пока не понял, на что она в действительности показала.

«О боже!»

Неосознанно я поднес руку ко рту в жесте смущения.

– Господи… мы понятия не имели. Нам очень жаль. Мы бы никогда не стали вас беспокоить, если бы знали.

39

Фрау Норвег какое-то время молчала. Мне даже показалось, что она затаила дыхание, глядя на урну с прахом своего сына, стоявшую на полке.