Через несколько секунд я неловко откашлялся:

– От чего он умер?

– От жизни.

Алина сжала мою руку. Теперь и она поняла, насколько неуместен был наш визит к скорбящей матери.

– Я могла бы все упростить и назвать имена тех, кто его сломал, – сказала мать Олафа. – Но я уже слишком долго горюю, чтобы не понимать: так было бы слишком просто.

«Имена тех, кто его сломал…»

– Его травили? – Алина предположила очевидное.

Фрау Норвег устало пожала плечами.

– Если вы имеете в виду, что не было ни дня, чтобы он не боялся идти в школу, так как не знал, что с ним там сделают? Да, тогда его, вероятно, травили.

Она подошла к полке и взяла черно-белую фотографию в темной рамке, которая стояла рядом с урной. Это был первый снимок, на котором мальчик, казавшийся чуть старше своих лет, улыбался. И все же даже на этом фото он выглядел грустным – возможно, потому, что за толстыми линзами очков невозможно было понять, коснулась ли улыбка его глаз.

– Он был другим, – сказала мать Олафа, глядя на Алину. – Вы знаете, каково это, правда, фрау Грегориев?

Алина кивнула.

– Я знаю вас по газетам и новостям. Когда-то прочитала о вас статью, она меня очень впечатлила. Как вы в детстве добились права быть регулировщиком на пешеходном переходе, потому что смогли доказать школьному совету, что, будучи слепой, можете по слуху управлять движением. Это правда?

Алина подтвердила.

– Ну, быть «другим» можно по-разному, правда? Моего сына дразнили уже в начальной школе из-за очков. А вы, фрау Грегориев, вообще ничего не видели, но, держу пари, вся школа вас уважала.

Она вернула фотографию на место.

– Олаф однажды объяснил мне разницу между одиночкой вроде Фелины и жертвой вроде него. Фелина хотела быть одна, и это считалось признаком силы. Он же, наоборот, был другим и все равно хотел быть своим. Именно это делало его слабаком в глазах крутых ребят – тем, кого можно избить на школьном дворе, а затем выложить видео в Сеть, чтобы все посмеялись.

Ее нижняя губа дрожала. Казалось, еще немного – и она не сможет сдержать слез.

– Я так сильно виню себя. Когда его отец нас бросил, мне не следовало быть такой упрямой и думать, что я справлюсь сама. Надо было уехать из города, перебраться куда-нибудь в деревню. Или хотя бы забрать его из этой школы для снобов, ради которой мне приходилось работать на трех работах, несмотря на частичную стипендию Олафа. – Она потерла усталые глаза обеими руками. – Извините, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мои жалобы. Мне не стоило приглашать вас в квартиру только потому, что я захотела поговорить с кем-то, кроме самой себя.

Мы заверили ее, что это нам скорее стоит извиняться, и, уступив ее просьбе, сели на диван.

– У вас есть какое-нибудь предположение, кто мог похитить Фелину? – Алина осторожно перевела разговор на истинную причину нашего визита.

Мать Олафа, опустившись рядом на стул, нервно провела рукой по волосам.

– Нет, к сожалению. Я бы предпочла, чтобы она сбежала с Олафом. Они так подходили друг другу.

– Он занимался у отца Фелины? – рискнул предположить я. В конце концов, он пока что был нашим единственным подозреваемым.

– У господина Ягова?

Я кивнул.

– К сожалению, нет.

– Почему – к сожалению?

– Господин Ягов – хороший человек. У Олафа никогда не хватало смелости обратиться к нему со своими проблемами – он ведь школьный психолог, как вы наверняка знаете.