— Сделаем так, — сказал я терпеливо. — Я куплю у тебя эту картину как бы под залог, под большую сумму, но с условием, что ты его вернешь этак лет через десяток. Идет?

— К-как-как? — переспросил он и перестал упражняться с бутылкой.

— Ты что, глухой?

Я повторил.

Он усваивал с медлительностью жирафа.

— К тому времени она будет стоить целое состояние, — предсказывал я как пророк.

— Черт! — сказал он.

— Понял или нет? — спросил я.

— Осталось совсем мало времени... — сказал Славик.

— Что? — переспросил я.

— А... черт, — он поднялся и поставил бутылку рядом с картиной, — вечно ты что-нибудь придумаешь...

С той поры картина эта висела у меня над рабочим столом под портретом одной женщины.

Она и сейчас висит в пыльной мрачной комнате за задернутыми выгоревшими шторами.

В комнате ничего не меняется, и когда в очередной приезд я смахиваю пыль со стола, я гляжу вначале на портрет, а потом — на картину — все кажется, что в конце концов мне удастся постичь ее смысл.

А может, и нет никакого смысла, как нет его в природе, из которой вырезали очень удачный кадр.

Славик уехал не сразу. Еще несколько раз я приходил к нему. Ковер уже был скатан и убран под стену. Мы увязывали картины и паковали ящики. Материала не хватало. Славик нервничал. И такие затянувшиеся проводы действовали на нас хуже всего.

Чаще дело кончалось маленькими недомолвками. Потом я пил пиво, если оно было в холодильнике, говорил: "Пока" и уходил в жару или дождь, потому что в то лето и то и другое чередовалось с завидным постоянством, словно там, на небесах, запил главный смотритель и за погодой приглядывал нерадивый ученик.

И вот как-то, когда мы страдали от послеполуденной жары и единственным прохладным предметом в квартире являлась чугунная батарея отопления под окном, а в холодильнике ничего не обнаружилось, кроме банки с консервированным супом, и я ждал, что вот-вот набегут тучки, польет дождик и можно будет отправляться домой, Славик заявил:

— А-а т-ты знаешь, кого я встретил недавно? — и со скромностью отшельника потупился на собственный пуп, потому что оба мы были раздеты до плавок, что, в общем-то, мало помогало, а Славкины мощи как раз наводили на мысль о святости.

— Нет, не знаю, — ответил я, хотя, когда вам так говорят, вы уже точно знаете, что будет произнесено в конце фразы.

— Она интересовалась, как ты...

— Да? — постарался не удивиться я. — Интересно...

Впрочем, это было не очень интересно, а даже немного скучно, потому что Галчонок все ж таки запрыгнул ко мне в постель и регулярно устраивал там дикую пляску.

— К-кажется, она лет пять не замужем...

— А? Не слышу? Что-то я туг на ухо.

— Лет п-пять...

— Где у тебя полотенце?

— ... не замужем... — Он старался, он очень старался.

— А?

— Иди ты...

— Хорошо, пошел...

Я принял душ, дождался тучек, пожелал спокойной ночи и отправился домой. Меня ждала работа.

Я бы мог позвонить. Просто так, ради интереса. Всегда интересно, что происходит через столько лет. Но, во-первых, не было повода, а во-вторых, о чем разговаривать? Хотя история была давняя и я ничего не имел против намеков.

Глава шестая

Мать что-то затеяла. Несколько раз звонила и приглашала на загородную дачу.

Пару раз я отказывался (уж слишком все выглядело натянутым, и в этом ощущался подвох — они прекрасно обходились и без моей персоны), а потом решил сделать небольшой перерыв, отложил дела и поехал.

Я добрался рейсовым автобусом до "Седьмого километра" (так именовалась остановка) и по размягченному, как пластилин, гудрону дошагал до леска, что виднелся в полукилометре от шоссе, где дорогу перегораживала каменная стена, увитая плющом, делающим незаметной ее издали.