Он до сих пор просыпался по ночам от ужаса: ему снился Лондон и взрыв бомбы. Чувство вины за гибель невинного человека не давало ему покоя. Стоило положить голову на подушку и закрыть глаза, как он, будто наяву, слышал истошные крики, видел кровь, и даже дымом пахло – как тогда. Снова и снова его машина попадала в аварию, будто кто‑то прокручивал этот эпизод в режиме нон‑стоп. И опять под капотом его «порше» лежал истекающий кровью человек, а вокруг суетились правительственные агенты и пытались хоть как‑то успокоить Бэнкса. По лицу хлестал дождь, смешиваясь со слезами и кровью, а он медленно брел домой в темноте. Мог ли он тогда поступить как‑то иначе? Возможно. Но он сделал то, что сделал, и от этого нельзя убежать, просто уехав в Америку.

А потом его предала София. Он никак не мог избавиться от мучительного воспоминания: вот она сидит в баре, за руку ее держит какой‑то мужчина, а позже, когда они подходят к дому, он по‑хозяйски обнимает Софию за плечи, а она торопливо оглядывает улицу, прежде чем отпереть дверь и пригласить его войти. Еще больше Бэнкса ранило ее молчание. Она не отвечала на звонки, игнорировала его письма и эсэмэски. Словно кидаешь камень в глубокую пропасть – в ответ нет даже эха. Ничего, только пустота. Она сказала, что ей нужно время, нужно сменить обстановку, и твердо придерживалась этой идеи.

Спустя почти два месяца Бэнкс получил от нее по электронной почте банальное, набранное мимоходом послание: «Все отлично, иду вперед! Чего и тебе желаю. Будь счастлив!» Прочитав эту бессмысленную цидульку, он вдруг окончательно осознал, что между ними все кончено. И понял, что презирает Софию. Это чувство было ему неприятно, ведь когда‑то он был влюблен в нее, и он постарался ограничиться обыденным безразличием. Чтобы на душе было не так мерзко.

Бэнкс подошел к парапету, оперся о деревянные перила, замер и погрузился в долгое созерцание. Перед ним расстилалась темно‑синяя водная гладь, ровная, почти неподвижная. Обернувшись, он залюбовался мостом – изумительным, почти сказочным. В тот момент, в солнечных лучах, мост казался скорее оранжевым, чем золотым. Внезапно на Бэнкса снизошел покой, и он вспомнил свою удивительную ночь в пустыне.

Шел третий, не то четвертый день его американских странствий, он ехал по Аризоне. Позади уже были Великий каньон и Седона, теперь он намеревался пересечь пустыню от Финикса до Лос‑Анджелеса, а затем проехать по побережью до Сан‑Франциско. По дороге он неизменно слушал «пустынную музыку»: Капитана Бифхарта, Люсинду Уильямс и Дилана. А еще оратории Генделя, которые ставил на полную громкость. Ему почему‑то казалось, что они очень созвучны этим местам.

Бэнкс убедился, что пустыня именно такая, какой он всегда ее себе представлял. Миля за милей – ничего, кроме полыни, перекати‑поля, зарослей опунции и здоровенных разлапистых кактусов сагуаро, а еще бесконечная жаркая сушь.

Вечером на горизонте возникла высокая зубчатая гряда, и, сколько он ни ехал, она не приблизилась ни на йоту. Солнце клонилось к закату, все вокруг окрасилось в терракотовые, красные и бурые цвета.

Уже совсем стемнело, когда по разбитой пыльной дороге он добрался до мотеля. Внутри было тихо, сумрачно и затхло. За стойкой уныло торчал мексиканец лет шестидесяти, лысый, с огромными вислыми усами, придававшими его физиономии окончательно скорбный вид – словно стрелки часов, они навеки остановились на половине седьмого, запутавшись в седой бороде. Мексиканец улыбнулся, и Бэнкс увидел, что у него недостает двух верхних зубов.

Однако номер был уютный и чистый, а на ужин, который ему подали в соседней комнате‑столовой, хозяин приготовил отличный стейк. Вероятно, чтобы купить бутылку хорошего вина, пришлось бы проехать не один десяток миль, но Бэнкса вполне устроило дешевое калифорнийское бургундское.

Около двух часов ночи, убедившись окончательно, что заснуть не удается, Бэнкс встал и вышел на улицу.