Прямо за мотелем начиналась пустыня. Все небо усыпали яркие, чистые звезды. Их было необычайно много, и они висели совсем низко – руку протяни и соберешь полную пригоршню, главное, не порезаться при этом об острый серп желтой луны. Бэнкс в очередной раз пожалел, что не умеет найти ни одного созвездия, кроме Ориона и Большой Медведицы. Он отчетливо видел Млечный Путь и размытые очертания туманностей между яркими огнями звезд. Что там у него прямо над головой, Крабовидная туманность? Далеко‑далеко впереди он различил силуэт горной гряды, похожей на пилу‑ножовку.

Бэнкс и сам толком не знал, чего ждет от своего путешествия, но в ту ночь он осознал, что есть нечто невыразимое, неявное и смутное, к чему стремится его душа, и, возможно, оно не так уж и недостижимо, особенно здесь. Его пронзило некое предчувствие, будто он вплотную подошел к таинственной грани, за которой таилось то, чего он всю жизнь ждал. Это было сродни религиозному откровению.

Он не раз слышал, что на земле есть места, способные изменить жизнь человека; именно ради таких перемен молодежь в шестидесятые годы дружно повалила в Индию и Катманду. Такое воздействие может оказать страна, культура, религия или просто природа – океан, горы, пустыня. А может и кривой переулочек, напомнивший тебе далекое детство или давно забытый сон. Порой ты и вовсе не понимаешь, почему какое‑то место вдруг настолько глубоко задело тебя и перевернуло душу. Несомненно одно – эти места существуют.

С детства Бэнксу время от времени снился один и тот же сон. Он плывет под водой среди длинных водорослей, которые стараются опутать его и утащить вглубь. Внизу он видит острые подводные скалы, и его пугают их хищные зубья, а еще больше – глубокие темные пещеры, соединенные узкими проходами, ведущими все глубже, в черный беспросветный мрак. У него уже не осталось воздуха в груди, легкие разрываются от боли, силы покидают его, как вдруг он чудом выныривает на поверхность и оказывается в каком‑то райски прекрасном, изумительном месте. Подлость заключалась в том, что он никогда не мог потом вспомнить ни единой внятной подробности об этом месте. Знал лишь, что оно особенное и там он может обрести полное исцеление. Но все, что удерживала память, было мучительное плавание во тьме, страх и агония, а потом тот блаженный миг, когда вода превращается в свежий живительный воздух, мрак сменяется светом, а впереди белый песчаный пляж и дорога, которая ведет… туда, где хорошо.

Бэнкс подумал, что до сих пор барахтался во мраке, а вот теперь, в эту прохладную летнюю ночь в пустыне, полной звезд, совершенно один – неоновая вывеска мотеля мигала далеко позади маленьким красным маячком, – он наконец обрел нечто важное. Новое, волшебное, сокровенное знание. И при всем том ничего сверхъестественного в происходящем не было. Никаких вспышек света, озарения. Он просто остановился и услышал тишину. Прежде ему не доводилось слышать такую тишину – ни шороха, ни скрипа, ни шелеста. Ничего. Только запах сухой земли и высокие, недвижные силуэты кактусов сагуаро, воздевших боковые побеги к небу, точно протянутые в мольбе руки.

Откровение, снизошедшее на него, было простым и ясным, как бывает простым и ясным ощущение счастья – словно в жаркой духоте повеял вдруг чистый, прохладный ветерок. А еще это было похоже на негромкий щелчок: все цифры набраны верно, комбинация сошлась и все встало на свое место. Только и всего. Бэнкс даже не был уверен – открылось что‑то или закрылось, но твердо знал, что все будет хорошо, с ним все будет в порядке, он справится. Его проблем больше не существовало, были только мириады звезд над головой и бесчисленные песчинки под ногами. Он по‑прежнему будет страдать.