– Позволяют себе грубые слова, говорят дерзости и гадости, ругают хозяек дома, жестоко обращаются с детьми, страшно жестоко, жаловался старик.

Суда ничего не мог сказать в оправдание. Действительно, старик имел основания возмущаться. Сестра Суда держала магазин в Кобэ, и ему довольно хорошо знакомо было, что представляют тамошние горничные и повара, работающие у иностранцев.

Действительно, испорченность прислуг переходила всякие пределы. В них было еще меньше от японской женщины, нежели даже в проститутках. Пожалуй, только они и доходили до конца в презрении к иностранцам.

Те, которые просто грубили, были еще из лучших. Немало было и таких, что в глаза поносили своих хозяек на чем свет стоит. Японцы, которым приходилось наблюдать подобные сцены со стороны, просто не верили своим глазам, поражаясь их необыкновенной грубости. Жестокость обращения прислуг с детьми принимала совершенно неприкрытые формы: детей беспощадно ругали, били, щипали. Если в это время проходили мимо японцы, то прислуга обращалась к ним со смехом, словно ища сочувствия.

– Что вы поделаете с этими несносными европейскими детьми?

Это было настолько отталкивающе, что Суда просто поражался, как европейцы держат таких прислуг, не рассчитывая их. Можно было думать, что, поступая так, сами европейцы страдают какими-то дефектами. Неужели дети не жалуются родителям на жестокое обращение прислуги? Или, может быть, родители не обращают большого внимания на жалобы? Едва ли происходящее остается незамеченным матерями. Надо признать, что у них самих имеется доля бесчеловечности, позволяющая им требовать от прислуги менее, чем требуют японцы.

Суда самому пришлось быть свидетелем сцены на одной лесной дорожке. Сцена привела его в изумление. Под горку шла, неуверенно перебирая детскими ножонками, девчурка лет трех-четырех. Сзади подъехала на велосипеде женщина в синих брюках, державшая в одной руке сумку с покупками.

– Мамми, мамми, – радостно закричала девочка и подбежала к велосипеду.

Мать приторно-сладким голосом назвала девочку по имени и, когда та подбежала ближе, что-то сказала ей еще, но не остановила велосипед, а только замедлила ход. Затем, оставив ребенка на дороге, быстро поехала вперед.

Девочка побежала за ней колеблющимися шажками, не переставая кричать:

– Мамми, мамми!

Женщина, сидя на велосипеде, только помахала ей рукой.

Суда наблюдал эту сцену со странным чувством жалости и удивления.

Девочка не вышла навстречу матери, она играла в лесу под тенью деревьев, и мать случайно проехала мимо нее. Но ведь у матери не было крайней нужды вернуться домой как можно скорее. Дом находился всего в каких-нибудь пятидесяти-шестидесяти метрах от этого места. Простое человеческое чувство подсказало бы японской матери слезть с велосипеда, взять ребенка за руку и вместе с ним вернуться домой. Во всяком случае, она остановила бы велосипед. К чему была эта разграничительная черта между играющим на улице ребенком, который должен оставаться играть на улице, и едущей с базара матерью, которая должна возвращаться домой?

Суда ломал голову, являются ли подобные европейские матери экземплярами исключительными, или же это обыкновенное явление. На месте этой девочки японский ребенок трех-четырех лет непременно расплакался бы, она же, не обижаясь на мать, продолжала изо всех сил бежать за ней, крича:

– Мамми, мамми!

Брюки и велосипед – явление обычное для нравов Каруйзава, они не могли служить критерием характера матери. Несомненно, она была самой обыкновенной женщиной. Непохоже было и на то, чтобы она ненавидела ребенка. Отсюда Суда вывел, к своему изумлению, что описанная сценка является не более, как отражением всего уклада европейской семьи, где детей с грудного возраста приучают спать отдельно.