Ёко повернула к Суда лицо, но ничего не сказала. Они пошли к даче маркиза Маэда, но не со стороны лощинки О-мизу-бата, а через главные ворота.

Здесь тоже стеной стояли пихты, скрывавшие двор дачи от посторонних взглядов. В Каруйзава вообще росло много пихт. Из деревьев помоложе устраивались живые изгороди. Сосен совершенно не было, криптомерии попадались редко.

Пихты, стоявшие у входа на дачу Маэда, были гораздо древнее пихт в парке Хосокава, но зато в них не было того единообразия.

Суда и Ёко прошли под их ветвями и вышли на широкую поляну. Направо виднелся большой деревянный дом европейской архитектуры, казавшийся великолепным для Каруйзава, где основная масса построек была в стиле горных хижин.

– Как здесь светло! Лучше, чем там. И какая роскошь! – воскликнула Ёко.

Во дворе не было больше никаких построек, и от этого он казался еще красивее. Гора, возвышавшаяся за лощинкой О-мизу-бата, казалась его продолжением. На переднем плане лужайки на краю возносились высоко к небу своими вершинами три древние пихты. В них чувствовалось величавое спокойствие.

С высоты своего величия они словно озирали все окружающее. Суда залюбовался пихтами, не заметив даже, что за ними в отдалении группируются купы деревьев смешанных пород. Он думал над тем, что секрет роскоши этого двора кроется именно в этих старых пихтах, открыто стоящих на широкой поляне, позволяющей любоваться ими издали.

Со стороны горы Ханарэ-яма надвигались грозовые тучи. Вершины пихт потемнели. Зеленая лужайка тоже покрылась тенью.

– Как хороши эти пихты! Как хороши! – несколько раз с восхищением воскликнул Суда.

– Вы любите пихту?

– Когда видишь такие, как здесь, невольно представляешь, каким могуществом обладал когда-то этот феодальный князь, имевший доход до ста тысяч коку риса в год.

– Самое место здесь выбрано удачно, – сказала Ёко и села на краю лужайки. – Если вы так любите пихты, пойдемте к моей подруге по теннису. У них тоже растут хорошие пихты. Наверное, она теперь одна. Между прочим, она полукровка.

При слове полукровка. Суда с удивлением почувствовал, что ему хочется последовать приглашению Ёко.

Они покинули двор усадьбы маркиза Мазда, прошли мимо костела и через двор буддийского храма вышли на главную улицу.

– Вот вы говорили, что война дает хорошие шансы для привлечения новых верующих.

– Да, так говорят.

– А я думаю, что происходящие теперь события совсем этому не благоприятствуют. Я думаю, что после них христианство придет в Японии в упадок.

– Неужели может так случиться? Подруга, к которой мы сейчас идем, как раз очень ревностная христианка. Когда мы были с ней недавно на концерте японцев второго поколения, я чувствовала себя очень неловко, потому что она все время молилась рядом со мной. А вы знаете, мне нравится, когда молятся на иностранном языке.

– На каком же она молилась, на английском?

– На французском. Ее мать была француженка. Она уже умерла Отец – торговец шелком – женился, когда был во Франции. После смерти матери отец опять постепенно вернулся к своему японскому, – должно быть с летами это бывает у каждого. А дочь любит все европейское, часто вспоминает мать и должно быть, тоскует по ней.

– Возле японца-отца тоскует по француженке-матери?

– Да. Вы знаете, я слушала песни японцев второго поколения и думала, что они поют совсем иначе, чем японцы. Если закрыть глаза, то можно было подумать, что слушаешь американский звуковой фильм.

Дача, где жила барышня-полукровка, была расположена в долине Китахачи. Гроза догоняла. Гром слышался уже близко над головой. Небо было еще чистое, а первые крупные капли дождя уже брызнули на землю.