Мы одни в гостиной. Я растянулся на диване, запрокинул голову и рассматриваю потолочную инкрустацию в стиле ар-деко. Патриша сидит в кресле деда. Я жду ее дальнейших слов.

– Смешно, когда забываешь такие вещи, – продолжает она несколько заплетающимся языком, что выдает количество выпитого. – Или заставляешь себя забыть. Только вся штука в том, что полностью забыть невозможно. Хочешь забыть, думаешь, что уже забыл, но на самом деле ты ничего не забыл. Понимаешь?

– Пока нет, но все равно продолжай.

Я слышу звон кубиков льда, падающих в ее бокал. Вообще-то, пить со льдом коньяк, да еще такой марки – преступление, но я не на судебном процессе по делу об издевательствах над коньяком. Я смотрю в потолок и жду. Патриша поудобнее устраивается в кресле.

– Гонишь воспоминания. Заталкиваешь поглубже. Блокируешь. Это как… – Язык сестры заплетается все сильнее. – Как будто у меня в мозгу есть подвал, и все жуткое дерьмо, которое я натворила, я побросала в чемодан… вроде того, что ты мне подарил, с монограммой… Так вот, я сволокла чемодан в подвал, бросила в самом дальнем углу, где темно и сыро, а сама поскорее наверх. Заперла дверь и надеялась, что больше никогда не увижу этого чемодана.

– И теперь, – включаюсь я, – если следовать твоей красочной аналогии, чемодан вдруг оказывается наверху и открытым.

– Да, – отвечает Патриша, потом спрашивает: – Послушай, а это была аналогия или метафора?

– Аналогия.

– Я вечно их путаю.

Мне хочется коснуться ее руки или успокоить каким-нибудь вполне невинным образом. Но мне так хорошо лежать на диване. Я наслаждаюсь своим состоянием. До кресла, где сидит Патриша, слишком далеко, и потому я просто молчу.

– Вин!

– Да.

– В сарае был земляной пол.

Я жду продолжения.

– Я помню, когда он оказывался сверху. Поначалу он обычно придавливал мне руки к полу. Я закрывала глаза и старалась мысленно куда-нибудь переместиться. Через какое-то время… я хочу сказать, невозможно постоянно держать глаза закрытыми. Ты можешь пытаться, но у тебя не получается. И я стала смотреть. На нем была лыжная маска, поэтому я видела только глаза. Я не хотела их видеть, не хотела смотреть в его глаза. И тогда я поворачивала голову вбок. Он восседал на мне. Я помню его руку, и там… там была такая бабочка.

Патриша замолкает. Я пытаюсь принять сидячее положение, но у меня не получается.

– И я смотрела на бабочку. Сосредоточивалась на одном крыле. Когда он гарцевал на мне, его рука дергалась, а я воображала, что бабочка хлопает крыльями и вот-вот улетит.

В гостиной темно. Мы продолжаем пить коньяк. Я уже прилично набрался и потому начинаю размышлять о всякой экзистенциальной чепухе; о состоянии человеческого сознания, которое, как в случае с Патришей, пытается отгородиться от того, о чем я недавно слышал. Я ведь совсем не знаю Патришу. И она совсем не знает меня. Да и все мы разве знаем друг друга? М-да, я действительно пьян. Я наслаждаюсь этой тишиной. Очень многие люди не понимают красоты тишины. Она связывает людей. Так я был связан с отцом, когда мы молча играли в гольф. Я был связан с Майроном, когда мы молча смотрели старые фильмы или телевизионные шоу.

И тем не менее что-то заставляет меня нарушить тишину и сказать:

– Значит, в тот день, когда убили Рая Стросса, ты была в Нью-Йорке.

– Да, была… Вин, твоему другу ПТ я сказала правду. Я постоянно езжу в Нью-Йорк.

– А мне не звонишь.

– Иногда звоню. Ты ведь один из самых крупных спонсоров моей сети приютов. Но вряд ли бы тебе понравилось, если бы я каждый раз дергала тебя звонками.