— Не пойму, что тебя смущает Гаврилыч, — обиделся Сергей Ильич. — Мы с тобой больше года вместе. Ты все обо мне знаешь Я у тебя как на ладони. Почему отказываешь в доверии? Сам же говоришь, что мне цены нет!

— Как начальнику госпиталя. Это верно, — со свойственной ему прямотой ответил Батурин. — А член партии должен быть без грехов со всех сторон.

— Это какие же у меня грехи? — рассердился Наумов. — Пашу с утра до вечера, всего себя отдаю работе. Семья у меня крепкая. Чего еще надо?

— Будто сам не знаешь, за что тебя исключили, — нахмурился комиссар. — Мне сдается, Ильич, что ты все еще слабоват по бабьей части. Хотя это правда: семья у тебя хорошая, а внучка — просто чудо!

— Ты говори прямо: в чем дело, — потребовал Сергей Ильич, хотя отлично понимал, на что намекает его заместитель. Но и объясниться было необходимо.

— Я ведь, Ильич, не слепой. Думаешь, не знал, что ты завел шашни с Петренко, когда жены не было? — строго посмотрел на него Батурин. — Да и люди мне об этом докладывали. Кто посмеивался, а кто и осуждал.

— Ну так это — дело мужское. Я ведь семью не бросил, — смущенно возразил Сергей Ильич. — Меня не за бабу исключили, а за то, что смалодушничал, не указал в анкете про Колчака.

Иван Гаврилович задумчиво пожевал губами:

— Может, и так. Но меня все же смущает твоя неустойчивость по этой части. Давай, Ильич, еще немножко повременим. Хочу удостовериться, что с тобой такое больше не повторится. Вот мы снова на фронт отправляемся. Там и посмотрим.

— Обижаешь, Гаврилыч! Испытание мне решил устроить? — гневно повысил голос Наумов. — А если меня там сразу убьют? Я хочу умереть коммунистом. Считаю, что заслужил!

— Не дави на меня, Ильич! — тоже повысил голос комиссар. — Я ведь тебе не отказываю. Говорю только: повремени. На фронте тебя и примем!

— Вот, значит, как? — вспылил Наумов. — Вряд ли мы сможем с тобой дальше работать, раз ты считаешь, что я недостоен быть в партии!

— Ну что ж. Раз так — я поговорю об этом в политуправлении, — сухо ответил Батурин. — Думаю, что нас разведут.

Наверное, у Ивана Гавриловича были там большие связи, так как вскоре их действительно развели, но с госпиталем уехал он, а Наумова без объяснения причин перевели на новую должность, объявив благодарность и повысив в чине до майора медслужбы. Об этом ему объявили по телефону, а письменный приказ привез нарочный. В нем говорилось, что Сергей Ильич Наумов назначается начальником эвакогоспиталя 4064 в Пушкино и ему надлежит в трехдневный срок сдать дела и прибыть на новое место службы.

* * *

Сергей Ильич был обескуражен таким поворотом дела, но стойко перенес удар и энергично занялся переездом в Пушкино. Прощание с персоналом госпиталя было трогательным. Он был строг, но его уважали за образцовый порядок и прекрасную организацию работы. Даже виновник расставания — замполит Батурин расчувствовался, обнял его и сказал:

— Ты сам это решил, Ильич! А мне, поверь, очень жаль, что так вышло. Хорошо было с тобой работать!

Сборы были недолгими, хотя вещей, на удивление, оказалось очень много. Кроме всякого домашнего скарба, детской кроватки и одежды, надо было найти место и для солидного урожая, собранного Темой. Одной картошки было десять мешков, что по тем временам составляло большое богатство. Так что наряду с легковушкой, в которую поместились Анна Михеевна, Леля и Вика со всем наиболее ценным и хрупким, пришлось взять еще и грузовик.

Эвакогоспиталь 4064 находился в нескольких километрах от подмосковного поселка Пушкино, на территории бывшей радиостанции Коминтерна.