Эвакогоспиталь 4064 находился в нескольких километрах от подмосковного поселка Пушкино, на территории бывшей радиостанции Коминтерна. До войны отсюда велись агитационные передачи, здесь же временно обитали многие вожди международного рабочего движения, а в последние годы такие известные, как Георгий Димитров и Долорес Ибаррури. Однако в критический момент войны, уступив требованиям союзников, Сталин упразднил Коминтерн.

Назначение начальником этого госпиталя было явным повышением, и это утешило Сергея Ильича. В отличие от ветхого дворца графа Панина, новые прекрасно оборудованные корпуса Коминтерна были более приспособленными для лечения и скорого возвращения в строй раненых бойцов, и в связи с этим предназначались в основном для офицеров. Кроме того, в одном из корпусов помещался партизанский спецдом, сюда на отдых перебрасывались через линию фронта командиры крупных отрядов. Поэтому снабжение госпиталя было намного лучше других.

Командование и врачи жили в небольшом, но комфортабельном корпусе, который раньше предназначался для лидеров зарубежных компартий. Для семьи начальника госпиталя отвели три смежных комнаты на втором этаже, а по соседству с ними, в небольшой спальне, которую загромождала огромных размеров кровать, поселили старенького зубного врача с супругой. По преданию, эта широченная кровать принадлежала прославленному лидеру испанской компартии, та якобы обладала бурным темпераментом и активно использовала ее по назначению со своими возлюбленными. Так это было или нет, но послужило поводом для шуток.

— Наверно, в наших старичках тоже играет кровь, как представят себе, что выделывала на их кровати Ибаррури, — посмеивались, глядя им вслед. — Говорят, пламенная Долорес загоняла мужиков до седьмого пота!

Тёму тоже разбирал смех, когда представлял себе этих старичков на ложе, достойном Екатерины Великой. В Пушкино все ему нравилось, но особенно партизанский спецдом: там в холле стоял настоящий большой бильярд. Тёма любил играть на бильярде, и у него неплохо получалось, но на таком большом еще никогда не пробовал. Было здорово и то, что на территории был глубокий пруд, где водилась рыба и можно было купаться, а за высоким забором росли грибы.

Разместились удобно, хотя Тёме, как всегда, пришлось спать на диване в общей комнате. Но он к этому уже привык. Через несколько дней его вновь зачислили электриком и пришлось приступить к работе.

* * *

От Марка Горкина не было ни слуху ни духу. Леля часто плакала и, следуя своему убеждению в женском непостоянстве, Тёма исподволь ревностно за ней следил, опасаясь, как бы с отчаяния в кого-нибудь не влюбилась. Но сестра вела себя безукоризненно, хотя уже вполне оправилась от родов и за ней вовсю ухаживали выздоравливающие офицеры.

— Вот увидишь, Марик обязательно вернется, — по случаю и без него часто повторял Тёма, стремясь поддержать в сестре силу духа. — Таких, как он, ни штык, ни пуля не берет!

Леля была с ним по-прежнему холодна, но разрешала подолгу играть с Викочкой, и, как вскоре он убедился, все же любила и о нем заботилась. В это время возникла учебная проблема, связанная с предстоящим призывом Тёмы в армию. Теперь призывали уже с семнадцати лет, и он не успевал закончить десятилетку.

Анна Михеевна огорчалась.

— Ведь так Тёмочка может остаться без среднего образования. Пока будет служить, все забудет!

— Напрасно беспокоишься, мама, — успокаивал ее будущий призывник. — Ты же знаешь, что я умею самостоятельно заниматься. Как вернусь, все сдам и получу аттестат!

Эту проблему помогла решить именно Леля. Это она нашла в газете объявление Московского авиационного института о приеме на его подготовительное отделение. Набирали учеников девятых и десятых классов, обещая после года занятий принять у них экзамены на аттестат зрелости.