Находясь под грудой теплого битого камня, он по – степенно выплывал из какой-то зыбкой, кругами расходившейся от него пустоты, оглохшим сознанием уясняя, что, кажется, остался жив.

Наконец выбрался из-под полуметрового слоя каменного крошева.

Ногу пронзила невыносимая, ослепляющая боль.

Али перевел взгляд вниз, оторопело увидев кровавые обрывки кожи и сухожилий на месте лодыжки…

Огляделся. Всюду, присыпанные щебнем, как большие тряпичные куклы, с нелепо вывернутыми ногами и руками, валялись истерзанные трупы бойцов.

Али стало бесконечно грустно. Да, именно грустно и пусто. Вот и пришла пора уйти в миры Аллаха. Аллах не любит самоубийц, но он простит Али – достойного воина, так или иначе обреченного на смерть, но все-таки сумевшего обмануть хотя бы терзающую его боль…

Он вытащил из внутреннего кармана халата пластмассовую коробочку, внутри которой в глубоких лунках лежали пять заполненных наркотиком шприцев; сорвав непослушными пальцами предохранительные прозрачные колпачки, обнажил иглы и одну за другой вогнал их в сизую извилину вены…

И свист ветра превратился в нежный шорох склонившихся над арыком ив, под которыми, возле заставленного яствами ковра, его, Али, ждали, призывно ему улыбаясь, красавицы в легких шелковых накидках…

И он, обманувший боль и смерть воин, шагнул к ним.

МГНОВЕНИЕ ВЫБОРА

Отстрелявшись, «вертушки», болтаясь в потоках упорного бокового ветра, зависли над пропастью.

– Мы целы, целы! – кричал в микрофон Власов. – Один может садиться, второй пусть прикроет тыл, вдруг «духи» очухаются… Нет? Всех списали? Ну, спасители! Ну, удружили! Все, идем, ждите!

Одна из «вертушек», качнувшись, завалилась на бок, обогнула кромку скалы и устремилась к пустоши, куда поспешили обалдевшие от разрывов и стрельбы, чумазые от пыли и копоти путники.

Ухватившись за поручень металлической лесенки, выкинутой с борта, Ракитин на мгновение замер, захваченный внезапно родившимся у него планом дальнейших действий и с трудом унимая волнение: эта металлическая, крашенная грязно-зеленой эмалью стрекоза могла помочь им одолеть последний маршрут, хотя, что будет в конце его, он не знал, но особенными раздумьями не затруднялся, ибо ими не стоило отвлекать и расслаблять себя – подобно солдату, слепо и ожесточенно идущему в атаку.

Он ощупал туго свернутую бухту веревки, лежавшую в рюкзаке, и, вытащив ее коней, внимательно осмотрел мертвый узел в кольце карабина. Раскрыв футляр, извлек из него позаимствованный у Рудольфа Ахундовича бинокль.

Градов, зябко запахнувшийся в куртку, тоже выглядел собранно напряженным, будто знал, о чем думает сейчас его компаньон…

А думал Ракитин – отстраненно и грустно – о том, что, вероятно, вот и наступают последние минуты их бытия – такие призрачные в кажущейся отдаленности своей и такие близкие в неизбежности.

Летчик, торопивший спасенных им незнакомцев с посадкой, выказал откровенно дурное расположение духа и ни малейшего расположения к пассажирам.

– Шевелитесь, уроды! – орал он с напористой злобой. – За вами не такси прибыло!

Последним в вертолет влез Власов, не без труда затащив в чрево воздушного судна усердно отпихивающегося от него агента ЦРУ Диму.

Застрекотал винт, машина легко взмыла вверх. Затем, косо наклонившись, пулей ушла ввысь с пустоши. Через мутное оконце Ракитин увидел валявшиеся на тропе трупы «духов», валуны, за которыми он скрывался; мелькнул вдалеке котел долины в размытых розово-белых пятнах весенних садов…

– Коля, – обратился он к устало помаргивающему Власову. – Мы не договорили… Если помнишь, остановились на моменте истины… Так?

– Ну, давай-давай, рожай момент… – отчужденно откликнулся тот.