«…о развратителе малолетних, Марио Хименесе. На этом кончаю. С уважением к вам, Роса, вдова Гонсалес».

Он решительно поднялся.

– Товарищ Марио Хименес, в эту воду я не полезу.

Марио проследовал за ним до самого зала, до отказа забитого морскими раковинами, книгами и гальюнными фигурами.

– Не оставляйте меня, дон Пабло. Поговорите с сеньорой, скажите ей, чтоб она с ума не сходила.

– Друг мой, я всего лишь поэт. Я не владею тонким искусством укрощения тещ.

– Но вы должны мне помочь. Вы ведь сами писали: «Я не люблю домов без крова, окон без стекла. Я не люблю дней без работы, ночей без сна. Я не люблю мужчин без женщин, женщин без мужчин. Я люблю, когда жизни сливаются, разжигая потухшие до сих пор поцелуи. Моя поэзия – добрая сваха». Теперь-то вы мне не скажете, что это стихотворение – пустой чек!

Точно из самого нутра поэта поднялись волна бледности и волна изумления и застыли в его глазах. Облизнув внезапно пересохшие губы, он выпалил:

– По твоей логике Шекспира следовало посадить в тюрьму за убийство отца Гамлета. Если бы несчастный Шекспир не написал эту трагедию, наверняка с папашей ничего бы не случилось.

– Прошу вас, дон Пабло, не запутывайте меня еще больше. Мне многого не нужно. Просто поговорите с сеньорой, чтобы она позволила мне видеться с Беатрис.

– И этого будет достаточно?

– Достаточно.

– Если она разрешит тебе видеться с Беатрис, ты оставишь меня в покое?

– По крайней мере, до завтра.

– Это уже кое-что. Давай ей позвоним.

– Прямо сейчас?

– Немедленно.

Подняв трубку, Неруда упивался округлившимися глазами Марио.

– Я отсюда слышу, как сердце у тебя надрывается, что собака. Попридержи же его.

– Не могу.

– Что ж, тогда дай мне номер закусочной.

– Один.

– Ты, должно быть, ночами не спал, стараясь его выучить.

Неруда набрал номер, после чего последовала долгая тишина. Марио не мог найти себе места.

– Донья Роса, вдова Гонсалес?

– Слушаю вас.

– Говорит Пабло Неруда.

Он сделал нечто, чего обыкновенно старался избегать: назвал свое имя, подражая телеведущему, представляющему модную звезду. Но как само письмо, так и первые звуки ее голоса навели его на мысль, что во спасение Марио придется прибегнуть к некоторой бестактности. Однако даже на громкое имя, производившее обыкновенно неизгладимое впечатление, Роса Гонсалес сухо ответила:

– Да-да.

– Прежде всего, хочу поблагодарить вас за письмо.

– Не стоит благодарности, сеньор. Мне нужно поговорить с вами. Немедленно.

– Слушаю вас, донья Роса.

– Лично!

– Где же?

– Где прикажете.

После недолгого молчания Неруда произнес:

– В таком случае жду вас у себя.

– Иду.

Прежде чем повесить трубку, он встряхнул ею так, словно желал смахнуть оставшиеся внутри звуки голоса вдовы.

– Что она сказала? – взмолился Марио.

– «Иду».

Неруда потер руки и, смиренно закрыв альбом, который собирался заполнить зелеными метафорами по возвращении в Исла-Негра, великодушно придал Марио бодрости, в которой нуждался сам:

– Здесь мы хотя бы играем на своем поле.

Затем подошел к проигрывателю и, резко подняв палец, воодушевленно провозгласил:

– Я привез тебе из Сантьяго кое-что особенное: «Официальный гимн почтальона».

Вслед за этими словами – подрывая покой гальюнных фигур, переворачивая парусники в бутылках, приводя в волнение филигрань стульев ручной работы, воскрешая ушедших друзей, чьи имена были нацарапаны на балках под потолком, разжигая давно забытые курительные трубки, заставляя африканские маски скрипеть зубами, брусчатый камень – танцевать, глиняные фигурки из Кинчамали – музицировать, свисавших со стен куртизанок «Прекрасной эпохи» – благоухать, синего коня – скакать, а длинный, ветхий локомотив, сошедший со страниц поэмы Уитмена, – гудеть, – зал наводнила песня Please Mr.