– Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.

– Нет худшего дурмана, чем слова. От них даже обычная деревенская официантка может почувствовать себя венецианской принцессой. А потом, когда их действие проходит и пелена спадает с глаз, понимаешь, что слова – все равно что пустой чек. Пусть лучше тебя ущипнет какой-нибудь пьяница в баре, чем рассказывают, что твоя улыбка летает выше бабочки!

– Шире взмаха бабочки, мама! – возразила Беатрис.

– Выше, шире – неважно! А знаешь, почему? Потому что за этими словами нет ничего. Они как бенгальские огни, что сгорают на ветру.

– Но слова, которые говорил мне Марио, не сгорели. Я помню их наизусть.

– Это мы уже поняли. Завтра же собираешь вещи и на несколько дней уезжаешь к тете в Сантьяго.

– Никуда я не поеду.

– А тебя не спрашивают. Тут дело серьезное.

– Подумаешь, со мной юноша заговорил, всего-то! Такое со всеми девушками случается!

Сеньора завязала шаль узлом.

– Во-первых, тут и глухой бы догадался, что стихи эти принадлежат не ему, а Неруде.

Беатрис выгнула шею и уставилась в стену, точно на горизонт.

– Нет, мама! Он смотрел на меня, и слова срывались с его губ, точно птицы.

– «Срывались с губ, точно птицы», значит. Сегодня же собираешь вещи и едешь в Сантьяго! Знаешь, как называется, когда человек выдает чужие труды за свои? Плагиат! И твой Марио может очутиться в тюрьме за эти… метафоры! Я сама позвоню Неруде и скажу ему, что он ворует его стихи.

– Дону Пабло сейчас не до этого! Он – кандидат на должность президента, может, ему Нобелевскую премию дадут, а вы – жаловаться к нему из-за нескольких метафор.

Сеньора провела большим пальцем по носу, точь-в-точь как профессиональный боксер.

– «Нескольких метафор». Ты себя-то видела?

Она схватила Беатрис за ухо и стала тянуть ее вверх, пока они не поравнялись носами.

– Мама!

– Ты мокрая, как трава. У тебя, голубушка, жар, против которого существует всего два средства: либо постель, либо дорога. – Освободив Беатрис, она достала из-под кровати чемодан и бросила его на покрывало. – Собирайся!

– И не думаю! Никуда я не поеду!

– Волны, милая моя, приносят гальку, а слова – ляльку. Собирай вещи!

– Ничего не случится, я же не глупая.

– Куда там! Тебя ногтем коснись, ты и поплыла. И да, Неруду я читала задолго до тебя. Кому как не мне знать, что мужчины, когда заводятся, едва не дышат поэзией.

– Неруда – человек серьезный. Он будет президентом!

– Когда надо затащить в кровать, там уже неважно, президент ли он, священник или поэт-коммунист. Знаешь, кто написал: «Я люблю любовь морских скитальцев: поцелуют – и прощай. Обещают возвратиться. Не вернутся, так и знай[7]»?

– Неруда!

– Конечно, Неруда! Не будь такой легкомысленной!

– Я бы не устраивала такого скандала из-за одного поцелуя!

– Один поцелуй – это искра, которая порождает пламя. Вот тебе еще один его стих: «Люблю любовь, где двое делят хлеб и ночлег». Иными словами, милая моя, доходит даже до завтрака в кровать.

– Мама!

– А потом, милочка, этот твой почтальон зачитает тебе бессмертные слова Неруды, которые в твоем возрасте я сама переписывала к себе в альбом: «Не надо этого, родная. Пусть нас не держит никакая сила, насильно нас с тобой соединяя».

– Этого я не поняла.

Тогда сеньора Гонсалес показала руками воображаемый шар, начинавшийся над пупком, достигавший максимальной выпуклости книзу живота и закруглявшийся над бедрами.