Когда Беатрис вернулась со скалистого пляжа в закусочную и, замечтавшись, забрала со стола полупустую бутылку, которую распивали двое рыбаков, урча себе под нос болеро «Свеча» в исполнении Роберто Лекароса, чем ввела их в совершенный ступор, а после направилась с нечестно добытым спиртным в дом, сеньора решила, что пора закрываться, и, не взяв с клиентов за недопитое горячительное ни гроша, проводила их до выхода и заперла дверь на замок.

Беатрис стояла у распахнутого окна, обдуваемая осенним ветром; во взгляде ее отражался косой свет полной луны; на кровать падала размытая тень; дыхание прерывалось.

– Что ты делаешь? – спросила сеньора.

– Думаю.

Тогда она резко щелкнула выключателем, и свет озарил отсутствующее лицо дочери.

– А ну погляди на меня. Думает она. – Беатрис прикрыла глаза руками. – Да с открытым окном, осенью!

– Мама, это моя комната.

– А счета за врачей оплачиваю я. Давай начистоту, голубушка. Кто он?

– Его зовут Марио.

– И чем он занимается?

– Он почтальон.

– Почтальон?

– Разве вы сумку его не видели?

– Конечно, видела. А еще я видела, для чего она ему. Он в ней бутылки прячет.

– Потому что уже разнес почту.

– И кому он носит письма?

– Дону Пабло.

– Неруде?

– Они друзья.

– Это он тебе сказал?

– Я видела их вместе. Они как-то беседовали в закусочной.

– И о чем они беседовали?

– О политике.

– Он еще и коммунист!

– Мама, Неруда будет президентом Чили.

– Если будете путать поэзию с политикой, милочка, то скоро станете матерью-одиночкой. Что он тебе говорил?

Ответ у Беатрис был готов, однако она дала ему доспеть на теплых губах.

– Метафоры.

Сеньора вцепилась в спинку грубой бронзовой койки, словно желая ее расплавить.

– Мама, что с вами? О чем вы задумались?

Сеньора подошла к Беатрис, упала на кровать и слабым голосом произнесла:

– Я никогда не слышала от тебя таких длинных слов. Что еще за «метафоры» он тебе говорил?

– Он говорил… Он сказал, что улыбка у меня на лице простирается шире взмаха бабочки.

– Что еще?

– Когда он это сказал, я засмеялась.

– А дальше что?

– Дальше он говорил про мой смех. Сказал, что смех мой, как роза, как точеное копье, как бурный поток. Сказал, что смех мой, как звонкий всплеск серебра.

Сеньора облизнула дрожащие губы.

– А ты что сделала?

– Я молча стояла.

– А он?

– Что еще он мне сказал?

– Нет, милочка. Что он сделал? У этого твоего почтальона есть не только рот, но и руки.

– Он ни разу ко мне не прикоснулся. Он сказал, что находиться возле чистой девушки так же отрадно, как возле белого океана.

– А ты?

– А я молча задумалась.

– А он?

– Он сказал, что любит, когда я молчу, словно я отлучилась[5].

– А ты?

– Я взглянула на него.

– А он?

– Он тоже взглянул на меня. А потом перевел взгляд на волосы и долго их рассматривал, не произнося ни слова, точно размышляя над чем-то. А потом сказал: «Где время взять, чтоб волосы твои отпраздновать, пересчитать, прославить?..[6]».

Сеньора Гонсалес поднялась и скрестила перед собой руки, словно лезвия гильотины.

– Хватит, голубушка, ни слова больше. Мы столкнулись с очень опасным случаем. Все мужчины, что сначала трогают словами, заходят потом слишком далеко руками.

– Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.