|
Грациозным, широким кошачьим шагом он забирался на рифы, а затем сваливался мягким местом прямо на скопления морских ежей в океане, совал пальцы крабам, царапался носом о морские звезды и так напивался соленой воды, что трижды за три месяца едва не распростился с жизнью. Придерживавшийся утопического социализма Марио Хименес, устав набивать карман врача-педиатра своими будущими франками, все же соорудил ему деревянную клетку, в которой укладывал своего обожаемого сына, уверенный, что только так его сиеста не окончится поминками.
Когда у Хименеса-младшего проклюнулись первые зубы, он попытался – о чем свидетельствуют отметины на прутьях – перегрызть решетку своими молочными клыками. Увенчанные занозами десны ввели в круг Марио – и в список обременительных расходов – еще одного персонажа: стоматолога. Потому, когда в полдень по Национальному телевидению объявили, что вечером покажут выступление Пабло Неруды на вручении Нобелевской премии по литературе в Стокгольме, Марио пришлось влезть в долги, чтобы организовать самое шумное, самое пышное гуляние, которое будут вспоминать еще долго. Дон Косме достал по разумной цене в Сан-Антонио козленка, забитого мясником-социалистом: «Серый рынок», – пояснил он. Кроме того, по долгу службы там оказался и Доминго Гусман – крепкий портовый рабочий, который по ночам отвлекался от прострелов в пояснице, лупя в барабаны Yamaha (опять японцы!) в клубе La Rueda, к удовольствию чувственных, страстных бедер, вторивших на танцполе ритму избранных фальшивых кумбий, ставших – при всем уважении – широко известными в Чили благодаря Луисину Ландаэсу[19]. На передних сиденьях Ford 40 ехали дон Косме и Доминго Гусман, на задних – Yamaha с козленком. Прибыли они заранее, в социалистических кокардах и с пластиковыми чилийскими флажками в руках, и вручили вдове Гонсалес козленка; та, в свою очередь, торжественно заявила, что снимает перед поэтом Нерудой шляпу, однако, подобно тем столичным дамам, бить в кастрюли она будет до тех пор, пока коммунисты не отрекутся от власти. «Литераторы из них лучше, чем политики», – заключила она. Не без помощи жен очередной партии курортников, до мозга костей сторонниц Альенде и заядлых защитниц «Народного единства», Беатрис приготовила салат из щедрых даров от местных крестьян – да такой, что пришлось взять целую ванну, в которой утопали листья кипучего латука, гордые стволы сельдерея, юркие помидоры, мангольд, морковь, редис, добротный картофель, цепкая кинза, базилик. На один только майонез ушло четырнадцать яиц, и даже Пабло Нефтали поручили особую роль – следить за курицей породы кастеллана и напевать Venceremos[20] всякий раз, когда она снесет свое каждодневное яйцо, чтобы вбить его затем в это изысканное желтое яство, вышедшее столь сытным потому, что, согласно поверью, ни у одной из женщин в день готовки не было месячных. Не было такой рыбацкой хижины, куда бы не наведался Марио, чтобы пригласить хозяина на гулянье. Он объездил весь поселок и лагерь, задорно колотя в велосипедный звонок и излучая радость, сравнимую лишь с охватившей его в тот день, когда Беатрис произвела на свет маленького Пабло Нефтали, уже награжденного шевелюрой а-ля Пол Маккартни. Удостоиться Нобелевской премии, пусть и по литературе, высказался в своей речи перед курортниками товарищ Родригес, – это честь для всей страны и победа президента Альенде. Не успел он окончить свою речь, как молодой отец Хименес, поддавшись негодованию, наэлектризовавшему каждый нерв, каждый волос вплоть до самых кончиков, схватил его за локоть и повел к плакучей иве. В тени дерева он, научившись самообладанию у персонажей Джорджа Рафта[21], ослабил хватку, облизнул иссушенные яростью губы и спокойно произнес: – Помните, товарищ Родригес, тот кухонный нож, что за обедом случайно выпал у меня из рук на ваш столик? – Помню, – ответил тот, потирая грудину. |
