А это значит, что поэзия – не пустое пение»[24].

Эти слова вызвали стихийный всплеск аплодисментов у собравшихся вокруг телевизора зрителей – и поток слез из глаз Марио Хименеса, который лишь после полуминутных оваций стоя сглотнул содержимое носа, растер скулы, обернулся и, поднеся к виску ладонь и помахав ею, точно кандидат в сенаторы, с первого ряда с улыбкой поблагодарил публику за столь громкое чествование Неруды. Образ поэта исчез с экрана, и на его место вернулась телеведущая с новостью, которую дон Косме услышал, лишь когда та произнесла «повторяем»: «Фашистское командование взорвало опоры высоковольтных линий электропередач в Вальпараисо. Единый профсоюз рабочих страны призывает всех своих членов не терять бдительности», за двадцать секунд до того, как от стойки его увела одна зрелая, сочная туристка, как он расскажет позже, на рассвете, по возвращении с дюн, где они вместе любовались падающими звездами. («Падающими сперматозоидами», – поправит его тогда вдова Гонсалес).

Потому как, по правде говоря, гулянье длилось до самого конца. Три раза танцевали под «Акула, акула! На горизонте акула!» и три раза дружно подпевали: «Ай-яй-яй, тебя съест акула!», кроме разве что дона Косме, который, услышав новости, многозначительно погрузился в печаль, пока та самая зрелая туристка не сообщила ему, нежно прикусив за левую мочку:

– Наверняка после кумбии заиграет «Свеча».

«Свеча» звучала девять раз подряд, и курортники (заслушав ее так, что та, хоть и способствовала близости и интимности, уже отскакивала от зубов) начали горланить ее в перерывах между французскими поцелуями.

Далее заиграло попурри из старых песен времен Доминго Гусмана: «Кожа цвета корицы», «Ах, что за прелесть!», «Мне сказала Адела», «Папа любит мамбо», «Заводной ча-ча-ча», «Я Гагарину не верю», «Марсианочка» и «Отчаянная любовь» в версии вдовы Гонсалес, которой удалось воспроизвести всю силу оригинального исполнения этой композиции знаменитым Яко Монти[25].

Несмотря на затянувшуюся ночь, вина хватило всем. Едва Марио замечал столик, за которым пустели бокалы, он тут же спешил к нему с большой бутылью, «чтобы не ходить в кладовую дважды». Потом настал час, когда половина посетителей перемешалась меж собой на дюнах, и, согласно наблюдениям доньи Росы, пары не в точности совпадали с теми, что были благословлены в церкви или зарегистрированы в ЗАГСе. Лично убедившись, что никто из гостей не помнит ни своего имени, ни адреса, ни номера удостоверения личности, ни даже последнего местонахождения супруга, Марио Хименес решил, что праздник удался и что кутеж может продолжаться и без его присутствия и надзора. Взмахом тореадора он скинул с Беатрис фартук, нежно обнял за талию и, как она и любила, о чем свидетельствовали вздохи – такие же плавные, как сладострастный нектар, увлажнявший ей лоно, – нацелил свое достоинство прямо в нее. Целуя ухо и приподнимая ягодицы, он взял ее прямо на кухне, стоя, даже не потрудившись снять с нее юбку.

– Нас же заметят, любимый, – простонала она, устраиваясь так, чтобы член входил до конца.

Марио задвигался резко, отрывисто и, увлажняя ей слюной грудь, пробормотал:

– Жаль, что у меня нет с собой Sony – записать эту дань уважения дону Пабло.

Вслед за чем раздался крик блаженства – такой раскатистый, бурлящий, необузданный, отчаянный, хищный и роковой, что петухи подумали, что уже рассвело, и, расправив гребни, принялись кукарекать; собаки спутали его с сиреной южного ночного рейса и залаяли на луну, точно следуя тайному соглашению; товарищ Родригес, что-то страстно хрипя в стиле танго Гарделя на ухо одной студентке-коммунистке, почувствовал, будто ледяные пальцы сдавили ему горло; а донья Роса, вдова Гонсалес, вцепившись в микрофон, тщетно пыталась перекрыть исторгаемую Марио осанну, снова затянув своим оперным голосом «Свечу».