Она ходит взад вперед перед диваном.

– Как насчет Лукаса? Мне ему позвонить?

– Нет!

Она смотрит на меня, удивленная.

Стыд охватывает меня при мысли, что Лукас узнает правду обо мне. Я едва выжила, рассказав Арианне. Он все равно не захочет иметь со мной ничего общего после камня.

– В смысле, я не могу, ладно? Больше никому. Пожалуйста.

– Хорошо. Больше никому. – Она опускается на диван рядом со мной и возится со своим телефоном. И тут резко вдыхает. – О, нет. Нет, нет, нет.

– Что?

– Надеюсь, ты не против. Я просто, я хотела посмотреть и узнать…

– Выкладывай.

– Патрицид – это юридический термин для того, что ты… что произошло. – Ее голос колеблется, как будто Арианна думает, что я собираюсь вскочить и откусить ей голову в любую секунду. – В США происходит около 300 случаев отцеубийства в год. Почти во всех случаях причиной инцидента является жестокое обращение с ребенком…

– Не останавливайся. Просто скажи, чтобы там ни было.

Она потирает висок и вздыхает.

– Прокуроры отказываются от судебного преследования лишь в незначительном числе случаев, несмотря на известные факты злоупотреблений. Средний приговор – от пятнадцати до двадцати лет.

Я присоединяюсь к ее вздоху. Пытаюсь представить себе тюрьму. Она не может быть хуже той неволи, через которую я уже прошла. Тем не менее дверь в мое будущее захлопывается, как стальной капкан.

– Ну, это не круто.

– Это не справедливо, – рычит Арианна. Она шлепает свой телефон на подлокотник дивана. Вскочив, начинает вышагивать перед стеклянным журнальным столиком, кусая ногти, словно собираясь их оторвать. Она злее, чем я когда либо ее видела. – Разве это честно? Он подверг тебя ужасному насилию, а потом тебя сажают в тюрьму на двадцать лет? Насильники выходят через семь лет. Растлители детей – через четыре года. Это безумие. Я не могу в это поверить. Этого не может быть.

Я просто смотрю, как она ходит и бормочет. Я отрешена от всего этого, отстранена, как будто наблюдаю за собой, наблюдаю за ней. Арианна включает лампу, и мы обе одновременно замечаем синеватые сумерки за окнами.

Ужас сжимает мою гортань. Я едва могу выдавить из себя слова.

– Я должна вернуться.

– Ты можешь сбежать, – неожиданно говорит Арианна. – У меня есть пятнадцать тысяч в банке, на колледж. Ты можешь их взять.

Я качаю головой.

– Куда мне бежать? Как я найду работу? Я даже не закончила среднюю школу. Меня все равно найдут. Кроме того, мне надоело быть трусихой. Что бы ни случилось дальше, я это приму.

Арианна начинает плакать.

– Я не могу поверить, что это происходит.

Я сажусь. Волны головокружения накатывают на меня. Я отодвигаю плед и встаю. Мои ноги держат меня. С трудом.

– У тебя нет куртки. Можешь взять одну из моих и отдать потом.

Как будто будет потом. Как будто я не буду убивать время ближайшие пятнадцать лет в бетонной тюремной камере. Я меняю футболку и влезаю в облегающую черную кожаную куртку, которую едва могу застегнуть.

Глаза Арианны закрыты, губы едва шевелятся.

– Что ты делаешь?

Она открывает глаза.

– Молюсь.

Хочется сказать, что мне не нужны ее молитвы, но я в отчаянии. Я приму все.

Арианна кладет руку мне на плечо.

– Я иду с тобой. Ты не должна справляться с этим в одиночку. – Она колеблется, тень проходит по ее лицу. – По крайней мере, не сейчас.

Часть меня хочет сказать ей «спасибо, но не надо». Но другая, большая часть меня в полном ужасе. Я понятия не имею, что меня ждет дома.

Глава 25

Несколько полицейских машин и фургон судебно медицинской экспертизы припаркованы на обочине дороги.