— Старые времена. Их не забыть! — душевно произнес Бардалф. — У нас с тобой еще столько дел, Гейл! До скорого.

Он взял Дженнифер под руку, и они пошли к особняку, где так и не зацепилось счастье ее матери. Пока она собирала цветы в саду, слезы не прекращали литься из ее глаз, а он стоял в стороне и ждал.

Когда Дженнифер набрала букет, Бардалф как бы мимоходом сказал:

— Ты правильно отреагировала на слова Гейла об Энди. В твоем монологе прозвучала глубокая страсть и твердая принципиальность. Ради твоего же блага я хотел бы напомнить тебе, что мир, в который ты войдешь с сыном, это прекрасный мир. И я хотел бы пожелать тебе в полной мере насладиться счастьем, которое ты можешь найти в нем.

9

До того места, где трагически ушли из жизни Хонора Кеттл и Джерри Макмейерс, надо было проехать минут пятнадцать. Дженнифер навсегда запомнился одурманивающий запах роз в машине Бардалфа и успокаивающее прикосновение его пальцев к ее руке.

Остановив «форд» у особняка «Желанная женщина», он помог ей возложить цветы на место гибели родителей. И в тишине они побыли вдвоем. Потом она подошла к воротам фермы, думая о матери и ее любовнике. О ее отце. О человеке, которого бы она страстно любила, если бы знала его.

Каким он был, этот шотландец? Она не имела о нем ни малейшего представления. Ее глаза опять наполнились слезами. Осознание того факта, что она никогда не знала ни мать, ни отца и верила лжи, внушенной ей Бертой и Юджином, вселяло в нее ужас.

С глубокой скорбью Дженнифер попросила прощения у матери за то, что сомневалась в ее любви к ней, своей дочери. И теперь ее наполняла дикая ненависть к подставному отцу, к этому идиоту Юджину Кеттлу, который все время лгал ей!

Если бы он сообщил ей всю правду, она могла бы с самого начала своего жизненного пути стать веселой, обаятельной, красивой девочкой, могла бы, как ее подруга Лу, запросто и охотно общаться со всеми людьми и относиться к своему существованию, как к дару небесному, а не как к проклятому жребию неудачницы.

Юджин и Берта лишили ее естественного наследства, обворовали, исковеркали ее душу, и теперь она не знала, что представляет собой как личность.

И тем не менее, несмотря на охватившую ее глубокую печаль, Дженнифер ощущала в эту минуту живую связь с окружающей природой. Вдоль узенькой дороги, по которой они ехали к ферме шотландца, стояла талая осенняя вода. Долина, где располагалась «Желанная женщина», блистала лютиками, по которым скользили лучи сентябрьского солнца. А в начале лета, думала она, здесь опять расцветут маргаритки, клевер, герань… Все, что она видела сейчас вокруг себя, ассоциировалось у нее с матерью, с ее духом и вечным покоем, опустившимся над обоими родителями.

— Я люблю тебя, мама, — сказала Дженнифер дрогнувшим, глухим голосом. Она не стеснялась себя, когда произносила эти слова, стоя посреди узкой проселочной дороги и слушая, как громко стучит ее сердце. — Мне хотелось бы знать тебя и отца! Хотелось бы пожить с вами! Мне так хотелось быть с вами! Мы втроем могли бы быть такими счастливыми!

И вновь Дженнифер задумалась о том, насколько иначе мог бы сложиться ее характер. Она могла бы стать более открытой, смелой, не такой замкнутой, могла бы в любой момент найти в себе причину рассмеяться или разреветься. Могла бы без боязни показать свою любовь. Или заметить любовь того, кто полюбит ее.

Сердце женщины защемило, к горлу подкатил ком, когда она рассыпала цветы на полевой дороге и поклонилась месту, где прервалась жизнь ее родителей и где теперь так весело щебетали птицы.

— Я сделаю все, чтобы ты гордилась мной, — пообещала Дженнифер.