Это маленькое, всего из двух комнат, бунгало стояло в некотором отдалении от резиденции; в былые времена там обитали индийские любовницы бхунапурских резидентов.

– Очень хорошо, – уступил дядя Лоренс. – Но тебе придется сказать слугам, чтобы они там убрали.

Это распоряжение было встречено с неудовольствием, поскольку слугам-индусам пришлась не по душе новость о том, что среди них поселится правоверный мусульманин, да к тому же чужестранец. Каждому известно, полагали они, что земли за Гиндукушем населены безбожниками и что афганцы – народ невежественный и некультурный. Но слуги не смели выражать такие суждения вслух и даже боялись глянуть волосатому великану прямо в лицо. Хай-май, как это мисс-сахиб пришло в голову такое?

Исмаил-хан знал об этих разговорах, но держался с полной невозмутимостью. Биби-гурх пришелся ему вполне по вкусу, а конь, подаренный бегумой Кушной, и того более. Охранять мисс-сахиб, чьи волосы были необыкновенного цвета, дело самое простое, не работа – игра, всего-то и нужно сопровождать хозяйку в ее верховых прогулках по равнине.

Он не говорил по-английски, Мора не знала пушту, но они могли с грехом пополам объясняться на базарном хинди, который Исмаил-хан понимал. И так как Мора не смогла вразумительно разъяснить ему его обязанности, он сопровождал ее повсюду, в том числе, к ее вящему изумлению и смущению, вечером пошел вслед за ней в ванную комнату.

Мора собиралась вымыть перед ужином руки и лицо и не знала, как повести себя в нелепой ситуации – то ли закричать, то ли расхохотаться. Исмаил-хан, ничуть не смущенный, опустил крышку сиденья того довольно примитивного устройства, которое заменяло в бхунапурском военном городке британский унитаз, и сел на эту крышку. Вытащив из ножен свой неизменный кинжал, он принялся чистить ногти, тихонько напевая какую-то афганскую песню.

– Ва! – громко воскликнула Мира, минутой позже зайдя в ванную с чистым полотенцем для своей хозяйки.

Изумленный взор служанки обратился на Мору.

– Я не могу выдворить его отсюда, – смеясь объяснила та. – Он плохо понимает хинди.

– Что за глупости! – фыркнула Мира и, повернувшись к патану, выпустила такой заряд быстрых слов, что Мора убедилась в способности Исмаил-хана понимать хинди куда лучше, чем он желал показать своей госпоже.

В час ужина Мора направилась к своему месту за столом, но вдруг на мгновение замерла. Улыбка ее погасла. Росс Гамильтон расположился на соседнем стуле, и отблеск свечей подчеркивал угольно-черный цвет его волос. Он был еще в форменной одежде, но позволил себе снять жилет и расстегнуть воротник рубашки. Довольно большая часть загорелой груди, покрытой курчавыми черными волосами, была открыта. Мора покраснела и поскорее отвела глаза.

Дядя Лоренс жестом предложил ей сесть.

– Добрый вечер, дорогая. Надеюсь, ты не возражаешь против присутствия Росса. У нас еще есть дела, с которыми я предпочитаю разобраться до утра.

Мора заверила его, что не возражает, хотя вряд ли явилась бы в столовую в старом платье и с растрепанными волосами, если бы знала, что увидит за столом Росса.

Однако Росс не обратил внимания на беспорядок в ее наружности. Заметил ли он ее вообще, поскольку удостоил всего лишь коротким рассеянным кивком и снова повернулся к резиденту. Мора проглотила суп в полном молчании, в то время как мужчины вели разговор о местном талукдаре, богатом индийском землевладельце, которого жестоко оскорбили во время жаркого спора о продаже коня марионеточному правителю Бхунапура Насиру аль-Мирза-шаху.

Слушая, Мора не могла не признать убедительными спокойные и веские доводы Росса в пользу того, чтобы британский резидент позволил обеим сторонам разобраться в их разногласиях без его вмешательства. Подход Росса к проблеме был настолько далек от европейского, что Мора начала понимать, как хорошо он изучил индийский образ мышления.