— Что делать будем, батя?

— Пойдешь розробляти на шахту, хранцуз все лучшей нiмца, — тотчас ответил Сергей Никанорович. — Я чуял, шо так воно и будэ, и побалакал со знайомим маркшейдером…

Хрущев медленно поднялся, постоял несколько минут, растер затекшие ноги. Потом спустился в сад и пошел к любимым помидорным кустам, которыми заслуженно гордился. Кустов было много — около двухсот, сорт особый, плоды огромные, до килограмма каждый.

— Ах вы мои красавицы, — ласково бормотал он, подставляя палочки-поддержки под особо крупные томаты. — И кто это придумал присказку «сеньор-помидор»? Совсем это неверно. Помидор — не сеньор, помидор — красна девица.

Ежедневно, встав до восхода солнца, около четырех часов утра, Хрущев старательно поливал свои чудо-детища. «Ай да овощ, ай да красотища!» — приговаривал он, легонько касаясь упругих листочков. Теперь он перешел на участок гидропоники. Придирчиво осмотрел трубы.

— Сам я вас заказывал, сам гнул, сам все дырочки высверлил. Зря, что ли, батя и мастер дядько Грицко учили слесарным наукам? Нет, не забув те выкладання ваш Микита. Есть, есть еще порох в пороховницах!

Засвистел, зачмокал соловей, и Хрущев, распрямив спину, стал искать глазами сидевшую где-то на ближних ветвях птицу.

«Ишь, распелся! — одобрительно подумал он. — Обычно они в сумерки солируют. А этот среди бела дня. Вот он, вот он, вижу! Такая крохотуля, а голосище — на весь лес. Эх, жаль — фотоаппарат не взял. А пойти за ним — спугнешь и улетит. Как пить дать улетит… Вот такие же певцы были в дни моей юности в Юзовке. Только пели они заливистей и слушать их было слаще…»

Звали ее Люба, и были они с Никитой одногодки. «Ягодка» — и дома, и в поселке иначе ее никто и не кликал. Впервые он увидал ее на досвитках у знакомой дивчины, соседской племянницы. И враз заметил, и отличил, «и закохатился» — как громогласно, сквозь раскатистый смех объявил его лучший друг, могучий кузнец Михась. Никита не просто покраснел, он стал темно-малиновый, выбежал из горницы в сени, где из глаз его брызнули слезы смущения и обиды. «Друг называется! — твердил он в темноте. — Великий дурень! Самый явный вражина, вот он кто. Да-а!» Через минуту выскочила к нему разбитная Галка Федотенкова, потянула за рукав праздничной, вышитой разноцветным крестом сорочки в хату. Никита упирался, но в конце концов под непрерывные шутки-прибаутки был усажен на лавку рядом с Ягодкой. Ну и славная получалась из них парочка: глазастенькая, стреляющая светящимися агатами, с вишневыми губами и щечками, чернобровая и с черной же косой, пухленькая Люба и круглолицый, со льняным пушком на крупной, лопоухой голове, широкий в кости, приземистый, с плотными плечами Никита, в тот же вечер получивший от злоязычной Галки прозвище Колобок. И стал он оказывать Ягодке знаки внимания. Робко. Неназойливо. Изредка. То конфетину заморскую с получки поднесет. То замысловатым кренделем с зельтерской водой угостит на местной ярмарке. Раз даже отважился пригласить на представление бродячего цирка. И то правда — какие в те годы были развлечения у бедноты в заштатном донбасском поселке? Праздничные вечеринки с безобразными пьянками на Масленицу да на Пасху; кулачные бои с увечьями и смертями; редкие — раз-два в год — трагедийные и разухабисто водевильные спектакли провинциальных комедиантов.