Изменить размер шрифта - +

«Черт, ботинки каши просят и обмотки лохмотьями пошли. От начпохоза шиш получишь. Да и то правда, что нет у него ничего. Как сказал наш одессит Жора — в одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на крюке. Перед местными буржуями незручно».

Дом, в котором жил Никита, был добротный двухэтажный каменный особняк. Построен он был давно, о чем свидетельствовали обшарпанный фасад с обнажившимися кое-где из-под осыпавшейся штукатурки кирпичами и четко выстроившаяся шеренга высоких многолетних тополей. Слева от фронтона, на скамейке из темного дерева с изящно выгнутой спинкой сидела хозяйка дома Антонина Герардовна Блэк-Вишневецкая. Подле ее ног расположился мраморный дог Ганс.

— Похоже, вы сегодня раньше обычного, Никита, — негромко произнесла она. Пес приподнял голову с вытянутых перед собой лап, взглянул на хозяйку, потом на пришельца, которого невзлюбил с первой же минуты его появления в доме.

— Успокойся, малыш. Этот господин не причинит нам зла.

Ганс прорычал незлобно и вновь уронил тяжелую голову на лапы.

— Заседание партячейки отменили, вот я и рано, — пояснил Никита, осторожно присев на противоположный конец скамейки. Снял буденовку, отер испарину со лба.

— Март, а так жарко.

— А у вас что же — не так, как здесь?

— Не. Я с Курской губернии. У нас прохладнее будет. В Санкт-Петербурге и вовсе холодно.

— Вы долго там жили?

— Несколько лет. Я училась в Институте благородных девиц. Потом жила в семье тетки. Она была… — Антонина Герардовна вдруг смолкла и после паузы закончила прерванную фразу: — Она была фрейлиной Александры Федоровны.

— Где теперь-то она?

— В декабре тысяча девятьсот шестнадцатого года с личным поручением императрицы уехала в Лондон. Там ее застало известие об отречении. Так в Англии и осталась.

— Далеко эта Англия. — Никита почесал затылок, поглядел на свои обмотки и ботинки, запрятал ноги под скамейку. — Вы туда ездили?

— Нет. Мы с мужем провели медовый месяц в Швейцарии и Италии.

— Вот построим республику, — мечтательно произнес Никита, — поеду путешествовать по белу свету.

Из парадного подъезда неспешно вышел высокий грузный мужчина. Никита знал, что Ардальон Игнатович был дальним родственником Антонины Герардовны, знаменитым баритоном, которого буйные ветры Гражданской войны принесли из Москвы на Юг России.

— Чтобы успешно, приятно, главное, с пользой путешествовать, молодой человек, — сказал певец, подходя к скамье и усаживаясь между собеседниками, — нужно очень много знать.

Никита глядел вопрошающе.

— Да-да, — продолжал тот своим хорошо поставленным речитативом. — Сколько стран, столько и языков. А системы правления — монархии конституционные и единодержавные, республики, федерации, конфедерации, парламенты, конгрессы, рейхстаг! Да-с, тут и человек с двумя университетскими образованьями запутается. А у вас, позвольте поинтересоваться, какая грамота за плечами?

Никита покраснел, шмыгнул носом, поводил пальцем по аккуратной заплате на застиранных галифе.

— Ничего, — наконец хрипло выдавил он из себя. — Мы научимся… всякой грамоте. Пооткрываем наши красные школы. И будут в них учиться такие, как я, — пастухи и шахтеры.

Антонина Герардовна, сдерживая улыбку, обменялась взглядом с Ардальоном Игнатовичем.

— Чем же, осмелюсь полюбопытствовать, плохи те, которые были? — Баритон закурил папиросу и продолжил: — В них дюжинами пестовались и взрастали великие математики и философы, физики и писатели. Именно-с!

— Буржуйские школы нам ни к чему! — выпалил Никита.

Быстрый переход